Глава 3 СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЭСТЕТИКА

Общее представление о средневековой эстетике и предпосылки ее формирования. Начиная разговор об «эстетике Средневековья», следует еще раз напомнить о том, что использование слова «эстетика» применительно к «добаумгартеновским» временам — некоторый анахронизм, поскольку таковой науки, занимающейся проблемами искусства и красоты одновременно, тогда не существовало, да и сами слова «искусство» и «красота» понимались по-другому, не так, как их понимаем мы.
Тем не менее «эстетика», несомненно, существовала, если толковать сам термин как мироощущение, мировосприятие, чувственное восприятие. И коль скоро мы намерены говорить об «эпохах» (античность, Средние века, Новое время), то речь и пойдет о смене главенствующих мироощущений. Только уйдя в прошлое, время начинает восприниматься как эпоха, люди начинают понимать, что чувствуют себя совсем иначе, что у них иное мироощущение. Отступив в прошлое, эпоха обретает очертания. Тогда ее можно описывать в качестве исторической реальности и целостности, чего-то уже чуждого, во многом закрытого для нас, проживающих в другом времени. Но если кроме слов и их смыслов у нас нет ничего, за что можно было бы «зацепиться» и «проникнуть» в ушедшие мироощущения (просто «вчувствоваться» в них мало), то описать эстетику Средневековья — значит попытаться восстановить значения некоторых, имеющих к ней отношение слов. Без такого разбирательства мы рискуем безнадежно заблудиться. Потому что взять и просто перенестись в прошлое нельзя, и то, что мы вычитываем из средневековых текстов о красоте и искусстве, сильно отличается от того, что думали по этому поводу их авторы. Поэтому и нужно реконструировать контекст, в котором эти слова изначально употреблялись. Дело, однако, осложняется тем, что такой глобальный «контекст», как Средневековье,— очень большое обобщение, он включает в себя бесконечное множество разных текстов, входящих в свои контексты, также изменчивые в зависимости от места и времени. Как известно, Средневековье следует за античностью, тем не менее многие вещи, которые мы считаем средневековыми, зародились гораздо раньше76. Вхождение западного (включая Ближний Восток) человечества в «средний возраст» принято связывать с победой христианства. То, что писали о красоте и об искусствах христианские писатели II—IV веков, традиционно составляет раздел средневековой эстетики, меж тем исторически это еще античность. Но ориентированы эти писания на принципиально иную, чем античность — позволим себе использовать это новоевропейское понятие — систему ценностей, на библейскую традицию. Знаменитое противопоставление «Афин» «Иерусалиму» как раз и указывает на разность ориентаций77 78. Какое дело нам, христианам,— заявляет Тертуллиан,— до языческих Афин, мы других корней. Но на самом деле вопрос о корнях сложен. Слишком многим христианство обязано «Афинам» (античности). И в частности, этой самой столь ловко используемой Тертуллианом риторике79. Кстати, бывшей профессиональным занятием большинства раннехристианских авторов, бранивших античность при помощи античных же риторических приемов.
Ведь тот же самый упомянутый Тертуллианом «Портик Соломонов» (речь идет о притворе храма) имеет подспудную цель риторигески отослать к тому портику, от которого получили свое название стоики — Росписному. От стоиков христиане, вообще, взяли многое — в частности, стоическую практику «заботы о себе», которая оказалась им столь полезной, когда они столкнулись с «внутренним» врагом — гностическими сектами80. Потому что гностики поглядывали в сторону Афин: они подхватили какие-то элементы греческой учености, использовав их в совершенно несвойственном им контексте, понизив в качестве и вульгаризировав. И все же Тертуллиан прав: между Афинами и Иерусалимом — пропасть непонимания. И эта пропасть так глубока именно потому, что речь идет не о несовпадении умозрительных теорий, а о разности мироощущений. Тертуллиан свидетельствует, что Афины и Иерусалим не просто думают по-разному об одном и том же, а вообще думают о разном. У них разные ориентиры, разный образ мыслей, разный разум. Одни — и это Иерусалим — живут в мире божественных установлений: хорошо, правильно и красиво то, что Бог сотворил по своей воле из ничего, установил и велел блюсти, дав людям законы в виде заповедей. Бог установил, ибо так пожелал, вовсе не руководствуясь при этом идеей блага, красоты или соображениями морали. Все в этом образе мыслей исполнено страха Божьего. «Выслушаем сущность всего, говорит Екклесиаст, бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человеков» (Еккл. 12,13). Да и как не бояться, если Творец держит тебя в своей длани и не дает провалиться в небытие, но может и отступиться? Как не возносить Ему благодарность? Естественно, что в такого рода отношениях доминирует повелительное наклонение; Творец повелевает тварью, но и тварь должна принимать решение, как ей исполнять волю Творца. Поэтому деяние во исполнение, поступок — вот что становится исключительно важным. Меж тем в Афинах интересуются другими вещами. Тем, что никем не сотворено, существует от веку, вещами, чьи сущности усматриваются не телесными очами, а очами ума — умозрением (Gecapia). И на лестнице вещей они занимают самое высокое место, потому что вещи сотворенные, сделанные кем-то, существующие «по установлению», ниже по рангу и должны сообразовываться с первыми. Тот, кто сподобился умозрения и стал философом, живет блаженной созерцательной жизнью, мысля самого себя и окружающие вещи на манер Верховного Ума. С этой точки зрения деяния важны, но, вторгаясь в незыблемый строй мироздания, они нарушают существующее равновесие и неизбежно этот строй искажают. Принимая сторону олимпийских богов или хтонических сил матери-земли и тем самым навлекая на себя гнев противной стороны, ты впрягаешься в ярмо необходимости, которая в конце концов неотвратимо возвращает все на круги своя. В итоге в одном и том же мире одни живут, имея в виду подвижный образ вечности, другие тяготеют к действиям, рождающим необратимое время истории. Вот потому-то одно дело Афины, другое — Иерусалим: в Афинах — порядок космоса, в Иерусалиме — порядок истории*. 1
<< | >>
Источник: Отв. ред. В. В. Прозерский, Н. В. Голик. История эстетики: Учебное пособие. 2011

Еще по теме Глава 3 СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЭСТЕТИКА:

  1. Глава 6 Русь в эпоху Средневековья
  2. Глава 6 Средневековая Индия до ислама
  3. Глава 8 Культура Средневековой Европы
  4. ГЛАВА 6 РУСЬ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
  5. Глава 16 Государства и общества средневекового Востока
  6. ГЛАВА 18. АРАБО-МУСУЛЬМАНСКАЯ КУЛЬТУРА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
  7. ГЛАВА 23. РУССКАЯ КУЛЬТУРА РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
  8. Глава третья 141 В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЛОВУШКЕ
  9. ГЛАВА 5 СРЕДНЕВЕКОВАЯ КУЛЬТУРА. НАЧАЛО ВОЗРОЖДЕНИЯ
  10. Глава вторая. Суждение в психологизме и средневековая схоластика
  11. Глава 4. Границы средневековой науки (проблема универсалий)
  12. ГЛАВА 5 Средневековые поселенческие центры древней Карелии
  13. Глава 3. Средневековая динамика
  14. Глава IV Стремление к монашеству. Борьба эстетики и аскетики. Нужда. Болезни. Жизнь в Москве. Оптина Пустынь. Принятие тайного пострига. Смерть. Духовное одиночество и непризнание. Отношения с Вл. Соловьёвым. Отношение к русской литературе
  15. Глава 8 Китай в раннем средневековье: эпоха Хань и кризис империи
  16. Глава четвертая. Социально-этическое содержание средневековых тюркоязычных сочинений.