Глава 4 Д.-М. Льюис ТИРАНИЯ ПИСИСТРАТИДОВ


Писистрат умер весной 527 г.[823], но тирания в Афинах сохранялась еще на протяжении семнадцати лет. Мы не располагаем ни одним повествовательным источником, в котором последовательно излагалась бы история этого периода, к тому же основная часть прямых свидетельств касается событий всего литтть одних суток 514 года — тех самых, когда был убит Гиппарх, — а также сопутствовавших обстоятельств.
Относительно этих событий уже в древности бытовали различные мнения; наиболее решительно высказывался Фукидид, причем в воинственном по отношению к другим точкам зрения духе[824]. Еще одна трудность вызвана определенной неясностью относительно следующей проблемы: когда древние авторы говорят о «тиранах» или «Писистратидах», невозможно сказать с уверенностью, включают они в их число самого Писисграта или нет? Эта и другие неопределенности источников не позволяют понять, изменился ли характер тиранического режима после смерти Писисграта.
Писистрат оставил трех законных сыновей: Гиппия, Гиппарха и Фесса- ла (Фукидид. VI.55.1 — в противоположность сообщению Аристотеля в его труде: Афинская полития. 17.3). О Фессале известно немного, а сообщения об особенностях его личности противоречивы и не имеют особой ценности (Аристотель. Афинская полития. 18.2, Диодор. Х.17.1). Ныне существует общее согласие, что Гиппию и Гиппарху было от 40 до 49 лет, когда умер их отец[825], однако нет ясности относительно того, кто из них был старшим братом. Фукидид (1.20.2; VI.55.1—2) уверен, что таковым был Гиппий и что распространенное в Афинах мнение, сохранившееся только у Платона [Гиппарх. 228Ь) и, возможно, в «Паросской хронике» (45), о старшинстве Гиппарха ошибочно. Свидетельство, на основании которого Фукидид под-

держал знакомую ему устную традицию, неубедительно[826]. Кроме того, эта традиция натыкается на препятствие, связанное с одним из фрагментов списка афинских архонтов (речь идет об обломках стелы из пентеликон- ского мрамора, обнаруженной в 1936 г. при раскопках на афинской агоре и содержащей фрагмент официального списка афинских архонтов-эпо- нимов VI в. до н. э.; текст и комментарий см. в: М—L 6; см. также на русском языке: Лурье С .Я. Клисфен и Писистратиды //ВДИ. 1940. № 2: 45—51. —А.З.). Говоря коротко, суть проблемы сводится к следующему. Согласно этому списку, в 526/525 г. до н. э. Гиппий отправлял должность архонта. Возникает дилемма: либо Гиппарх вообще никогда не занимал пост архонта-эпонима, либо он был архонтом раньше (т. е. в тот период, для которого список не сохранился. —А.З.). Последнюю возможность нельзя исключать, и если это так, то именно его, Гиппарха, надежнее всего считать старшим братом.
Для Фрейд ид а этот вопрос был неразрывно связан с более важным обстоятельством — с убежденностью афинян в том, что Гиппарх в момент его убийства в 514 г. до н. э. был тираном. Хотя сам историк порой высказывается так, как если бы это было совместное правление двух братьев (VI.54.5—б, 53.3), всё же при изложении конкретного материала для него чрезвычайно существенным оказывается вопрос о том, кто именно из них был тираном. Учитывая неконституционную природу тирании, такая позиция Фукидида совсем не обязательно является верной — как с точки зрения фактического положения дел, так и с позиций обычного для того времени словоупотребления[827]. Хотя Геродот однажды ссылается на Гиппарха как на «брата тирана Гиппия», нормальным для историка остается повествование о них во множественном числе — о тиранах или Писи- стратидах — даже и после гибели Гиппарха (V.55, 62.2, 63.2—3, 65, 90), а его общая концепция заключалась, очевидно, в том, что это было правление целой семьи — точно так же, как и в случаях с коринфскими Бакхиа- дами и фессалийскими Алевадами. В IV в. до н. э. считалось само собой разумеющимся, что Гиппий и Гиппарх являлись соправителями (Аристотель. Политика. 1311а36,1312Б31,1315Б30; Афинская политая. 18.1 — с оговоркой, что политические решения принимал Гиппий; Диодор Сицилийский. Х.17.1). Поэтому когда Фукидид настаивает, что и до смерти Гиппарха Гиппий был тираном (в единственном числе), следует признать, что историк здесь пытается навязать то, чему нет достаточных оснований. В любом случае факт отсутствия в источниках каких-либо намеков на разногласия между братьями заслуживает внимания. Примеры совместного тиранического правления братьев в других греческих городах демонстрируют образцы гораздо менее стабильного партнерства (Сикион: FGrH 90 F 61; Самос: Геродот. Ш.39.2).
Стиль тиранического правления Писистрата предполагал попытки установить дружеские отношения, по крайней мере, с некоторыми знатными семьями [КИДМ Ш.З: 492), и хорошо известен случай, когда в конце своей жизни Писисграт вернул на родину изгнанника Кимона, принадлежавшего к влиятельному афинскому роду (Геродот. VI. 103.2). Источников об отношениях сыновей тирана со знатными семьями было крайне мало вплоть до публикации в 1936 г. фрагмента списка архонтов первых лет правления Писистратидов (М—L б [см. ггримеч. выше]). Этот документ пролил свет на вопрос об использовании ими эпонимного архонтата для контроля и умиротворения общины. Оказалось, что первым частично сохранившимся в этом списке именем было Юнеторид’; носивший его человек принадлежал к богатой, но не особенно заметной семье из самого города. Онеторид был назначен Писистратом на должность архонта на 527/ 526 г. до н. э., и после смерти тирана назначение это отменено не было. В 526/525 г. Онеторида сменил сам Гиппий. Настоящим открытием, которое принес историкам указанный обломок мраморной стелы, стало имя архонта 525/524 г. — ‘Клисфен’, который, несомненно, тождествен сыну Алкмеонида Мегакла. Раньше Писисграт уже имел какие-то отношения с этим Клисфеном, позднее ставшим знаменитым реформатором и, возможно, уже ко времени своего назначения на должность архонта являвшегося главой рода Алкмеонидов. До открытия списка архонтов ни один источник не содержал даже намека на примирение между этим родом и Писистратидами; по этой причине создалось впечатление, что в изгнании Алкмеониды оставались непрерывно со времени битвы при Паллене в 546 г. до н. э. и вплоть до своего возвращения в 510-м (Геродот. VI. 123.1). Нельзя исключать, что Клисфен вернулся еще при самом Писистрате, но в любом случае братья определенно проявляли к нему благосклонность.
Кроме того, Геродот знал о благожелательном отношении Гиппия и Гиппарха к Милыиаду [Младшему], архонту 524/523 г. до н. э., сыну Кимона (которого Писисграт перед своей смертью также вернул из изгнания), трижды побеждавшего в Олимпии, и внуку Милыиада [Старшего], основавшего поселение на Фракийском Херсонесе, к которому тираны проявляли неизменный интерес [КИДМ Ш.З: 404). В данном случае [, т. е. с Милыиадом Младшим,] близость этого аристократического рода к тиранам вряд ли можно подвергнуть сомнению из-за последующих событий, даже несмотря на подозрения о том, что Кимон был умерщвлен наемными убийцами, подосланными Гиппием и Гиппархом, которые, однако, сохранили хорошее отношение к Милыиаду (Геродот. VI.39.1,103). Трудно сказать, что в действительности скрывается за всей этой историей.
Мы не в состоянии установить личность Каллиада, который, согласно упомянутому списку, был архонтом в 523/522 г. до н. э. Фрагмент обрывается на архонте 522/521 г. до н. э., в имени которого вслед за пятью утраченными буквами шло -страт-. Не должно вызывать сомнений, что при

тирании сын Гиппия ТЫсистрат Младший занимал должность архонта (Фукидид. VI.54.6—7). О развернутой им строительной деятельности речь пойдет ниже, но есть все основания задуматься над тем, что один из пунктов этой программы — алтарь Двенадцати богов — уже существовал в 519 г. до н. э. (Геродот. VI. 108.4; Фукидид. Ш.68.5). Поэтому желание увидеть в данном фрагменте именно его в роли архонта 522/521 г. до н. э. весьма обоснованно и вряд ли может быть подвергнуто сомнению; что касается попыток отказаться от датировки этим же годом знаменитой посвятительной надписи Писистрата и отнести ее к более позднему времени, то они представляются недостаточно аргументированными (М—L 11). (Речь идет о надписи на двух фрагментах мраморного карниза, найденных в 1877 г. вблизи Афин; к счастью, означенная надпись сохранилась также и у Фукидида (VL54.7): «Этот памятник в честь своего архонт- ства Писистрат, сын Гиппия, установил в святилище Аполлона Пифия»; Фукидид сообщает, что в бытность свою архонтом Писистрат Младший установил на рыночной площади алтарь Двенадцати богов и еще один алтарь — в святилище Аполлона Пифийского, надпись на котором историк и воспроизводит; изящество и относительное совершенство букв сохранившейся надписи заставили некоторых исследователей датировать ее началом V в. до н. э., что, однако, маловероятно, поскольку Писистрат вряд ли мог оставаться в Афинах после изгнания его отца Гиппия в 510 г. до н. э. — А.3.) Удивительно, конечно, что он был назначен архонтом через каких-то четыре года после своего отца, но анализ дат показывает, что в 522 г. до н. э. ему вполне могло быть 30 лет — возраст, который обычно считается минимальным цензом для занятия этой должности.
Информация об архонтате Писистрата Младшего нужна Фукидиду в качестве иллюстрации к утверждению о сохранении тиранами в силе действовавших законов, если не учитывать того, что они всегда старались сделать так, чтобы «кто-нибудь из них самих» занимал должность архонта [VL54.6]. Со времени открытия надписи со списком архонтов сформировалась тенденция к расширительному толкованию слов Фукидида «из них самих» («acpcov ocutcov»), так что выражение это сейчас часто понимается в смысле «один из их родственников»; что касается самого списка, то, по мнению сторонников этой интерпретации, он показывает, как тираны расширили данную идею. Однако не похоже, чтобы Фукидид имел в виду именно это, к тому же нет никаких доказательств, что он видел полный список архонтов. Открытым остается вопрос, в самом ли деле названный список свидетельствует о проявлении тиранами неподдельной тактичности в деле назначения на должность. Общепринятый взгляд состоит в понимании текста в том духе, что тираны удостаивали данной чести наиболее видных из числа приближенных к ним лиц, не забывая и о самих себе. Однако недавно вдруг обнаружилось6, что, согласно списку, Гиппий относился к архонтату иначе, нежели его отец: если вплоть до смерти родителя он не занимал этой должности, так только потому, что Писистрат

желал, чтобы его семья оставалась на заднем плане. Гиппий же, придя к власти, начал «высовываться» при любой возможности и только усугубил свою ошибку продвижением собственного сына на должность архонта в слишком раннем возрасте. Поскольку у нас нет практически никаких сведений о сделанных Писистратом назначениях на эту должность и поскольку неясно, когда архонтом был Гиппарх — если он вообще когда- либо им был (см. выше), — вопросы эти остаются нерешенными. Для событий после 522/521 г. до н. э. мы лишены даже и этого документального источника (списка архонтов).
Отсутствие источника с подробным и последовательным рассказом о событиях того времени означает, что основная часть нашей информации — это простое изложение фактов в стиле исторических анекдотов. По Фукидиду, Писистр атиды облагали афинян пятипроцентным налогом с доходов с земли (VI.54.5; см.: КИДМ Ш.З: 494); ошибочно приписываемый Аристотелю трактат «Экономика», на самом деле относящийся ко времени раннего эллинизма, добавляет целый ряд историй о Гиппии как изобретателе экономических стратагем (т. е. хитростей) (1347а4—17). Большей частью они тривиальны или анахроничны (хотя рассказы эти, видимо, связаны с какой-то литературной традицией, согласно которой Гиппий заботился о финансах), но одна из историй заслуживает внимания. Гиппий, говорится здесь, обесценил афинскую монету и объявил, что готов принимать старые монеты, но по четко зафиксированной цене. Все сдали деньги и стали ждать, что он выпустит новую монету, а вместо этого Гиппий перечеканил старую и пустил ее в оборот под тем же номиналом; понято, что он предпринял это для уменьшения стоимости денег (уполовинив содержание серебра в монете старого номинала. —А.З.). Хотя смысл этого рассказа сводится к тому, что Гиппий не выпускал никакой новой монеты [, а лишь «испортил» старую], есть все основания относить именно к правлению братьев переход афинской денежной системы от старых, так называемых «геральдических, монет» (Wappenmunzen) [КИДМ Ш.З: 495—496) к знаменитым «совам», на аверсе которых изображалась голова Афины, а на реверсе — сова и которые еще три столетия оставались афинскими средствами платежа, не претерпев за это время почти никаких изменений (рис. 27). В прошлом предлагались весьма ранние датировки этой монетарной реформы, базировавшиеся отчасти на ошибочной классификации монет, но по мере накопления данных из монетных кладов стало ясно, что вряд ли эта перемена состоялась ранее 525—520 гг. до н. э.[828]. У исследователей всегда существовал соблазн связать эту столь явную перемену с каким-нибудь знаковым историческим событием — падением тирании в 510 г. до н. э. или основанием демократии[829], но это означало бы слишком плотный график монетных выпусков до 480 г. до н. э., к тому же имеется другой важный аргумент «против» — наличие обола с афинскими монетными типами (т. е. с Афиной на аверсе и с совой на реверсе. — А.З.), но при этом имеющего надпись НШ [, т. е. «Гиппий»] (рис. 28).




Рис. 2 7. Тетрадрахма-«сова» самой ранней серии. Аверс: голова Афи-
ны с аттическим шлемом, украшенным гребнем, и кольцеобразной
серьгой; реверс: сова внутри выбитого квадрата, А®Е. Вес 16,94 г.
(Британский музей (ВМС 26); публ. по: В 625, ил. 116, 351.)

Рис. 28. Обол, чеканившийся Гиппием в Сигее. Аверс: голова Афины; реверс: хлебный колос, сова и надпись НИ1. (Париж; публ. по: А 6,
рис. 312.)


Такие «совы» чеканились Гиппием в Сигее, когда он находился там в изгнании, и если со временем даже новые монеты стали восприниматься как символ афинской демократии, бывший тиран вряд ли стал бы отказываться от этого способа подчеркнуть свое афинское происхождение[830].
Новая денежная эмиссия означала серьезный разрыв с предшествующей традицией и была тщательно продумана. Стандартный размер афинской монеты был увеличен вдвое до тетрадрахмы, а самая ранняя серия не имела никаких более мелких номиналов. С этого времени появляется стандартный монетный тип (совокупность изображений и надписей, покрывающих лицевую или оборотную сторону монеты. — А.3.), который в течение долгого времени будет способствовать доверию к этим монетам. Данный тип приобрел характер национального символа, усиливавшегося надписью «А®Е» (сокр. ’AGfjvoci, «Афины». —А.З.); подобные надписи очень редки, и, возможно, для данного периода вообще нет соответствующих параллелей. Все эти детали были разработаны для

того, чтобы завоевать и сохранять доверие к своим монетам при осуществлении международных экономических операций; позднее для нужд повседневного использования к этой системе были добавлены номиналы более мелкого достоинства. Некоторые пока еще спорные свидетельства могут указывать на связь этой монетной системы с открытием новых месторождений или с новыми техническими приемами, применявшимися в аттических рудниках. Речь идет о тестах с использованием спектрометра гамма-излучения, которые показывают, что металл, шедший на изготовление «сов», был гораздо чище металла «геральдических монет». Существует также вероятность того, что какое-то количество этого серебра экспортировалось в Коринф10. Было бы рискованно делать далекоидущие выводы относительно экономических концепций, стоявших за монетной системой, но существование Лаврионских рудников в конечном итоге было существенным фактором, влиявшим на способность Афин платить за ввозимое зерно, в котором они испытывали нужду, а введение «сов» сыграло свою роль в признании афинских серебряных денег за рубежом. Остаются открытыми вопросы о том, каким образом в тот или иной период добытое в рудниках серебро превращалось в государственную монету, а также каким образом частными лицами и государством извлекалась финансовая выгода. Однако не вызывает сомнений, что при тирании выгоду из этого процесса извлекали тираны (здесь, возможно, следует вспомнить свидетельство Геродота: 1.64.1). Тезис о том, что после своего изгнания тираны в реальности сохранили собственность на одну из частей горнорудного района, которая продолжала существовать в качестве отдельно взятой единицы, трудно доказуем11.
Отсутствуют какие-либо иные сведения, позволяющие как-то определить экономическую политику Гиппия и Гиппарха. В этот период краснофигурный стиль вазовой живописи продолжал свое быстрое развитие, но экономическое значение данного вида керамики и ее относительная важность для афинской торговли, возможно, преувеличены[831], при этом источники не относят никаких важных мероприятий экономического характера на счет Писистратидов.
Деятельность, с которой обычно связывается имя Гиппарха, по большей части относится к художественной сфере. В храме Аполлона Птойского, расположенного к северо-западу от Фив (см.: Ducat. Les Kouroi du Ptoion (1971): 251—258, примеч. 142), найдено посвящение, от которого сохранилась база с надписью, сделанной той же рукой, что и надпись на алтаре, установленном Писистратом Младшим в Пифии (М—L 11); кроме того, определенная информация на сей счет содержится в «Гиппархе», сочинении из платоновского корпуса (228b—229d; см. также: Аристотель. Афинская полития. 18.1). Многие специалисты по творчеству Платона дружно отрицают принадлежность ему этого диалога[832]. Было бы ошибкой думать, что автор данного сочинения стремился строго следовать фактам. Он, скорее, выдумал историю о Гиппархе как великом воспитателе, основываясь

на доступном материале — а манера эта, как нам представляется, свойственна самому Платону. Исходным пунктом этого диалога является морализаторское изречение, написанное на одной из герм, которые, как говорит автор, Гиппарх установил на полпути на всех дорогах, шедших из города в различные демы (гермы — дорожные и пограничные указатели в виде четырехугольных бронзовых или мраморных колонн, на которых часто указывалось расстояние и содержались надписи с популярными сентенциями; эти дорожные знаки посвящались богу Гермесу; демы — в Аттике сельские общины и городские округа. — А.3.). Одна из таких герм сохранилась на дороге в Кефалу (рис. 29). Хотя имя Гиппарха здесь не уцелело, нет никаких оснований сомневаться в данной атрибуции, и мы можем предположить, что тираны уделяли определенное внимание дорожной системе Аттики. Одна из возможных причин этого могла быть связана с необходимостью транспортировки строительных материалов; так, например, герма с надписью, процитированной в указанном платоновском диалоге, была установлена на Сгирийской дороге, которая вела к каменоломням [IGI3 395.8) (надпись гласила: «Памятник этот — Гиппарха: друга не ввергни в обман ты» [пер. С.Я. Шейпман-Топштейна)\ см.: Платон. Гиппарх. 229а—b. —А.З.).

Рис. 29. Герма Гиппарха из Курсалы, Аттика. 525—514 гг. до н. э. Высота 1,29 м. lt;egt;v (xheaoi КесросХё? те xal aaxeo? ауХао? Керре?, «великолепный Гермес на полпути между Кефалой и городом». (Ныне хранится в музее Браврона, сильно повреждена; публ. по: Kirchner. Imagines In- scriptionum Atticarum2: ил. 5.11.)


Платон приписывает Гиппарху внедрение поэм Гомера в афинскую культурную практику, а также установление обычая, согласно которому эти сочинения поочередно читались рапсодами на Панафинейском празднике. Утверждение это отнюдь не выглядит невероятным14, поскольку тем самым должна была бы значительно повыситься привлекательность Панафинейских игр (ср.: КИДМ Ш.З: 497—498), к тому же такая новация вообще была выгодна представителям правящего дома, ведь Гомер уделял много внимания их предкам — Нестору и его столь же разумному младшему сыну Писистрату (Гомер. Одиссея. IV.204—206).
Не пренебрегали тираны и современной литературой. Гиппарх послал пентеконтеру за Анакреонтом, чья поэзия носила выраженный личностный характер, к тому же этот певец не имел себе равных на симпозиумах [, т. е. пирушках], в общем, были все основания доставить его в Афины.

Забрали поэта, судя по всему, с Самоса в 522 г. до н. э., после гибели Поли- крата, предыдущего его патрона (ср.: Геродот. Ш.121.1). Пребывание Анакреонта в Афинах засвидетельствовано, по крайней мере, одним его фрагментом (67 Page), а также тем вниманием, какое этому поэту уделяли афинские вазописцы (см. ниже, гл. 7с, заключительный абзац)15.
Более разносторонний Симонид также прибыл в Афины под покровительство Гиппарха, но, как ни странно, трудно найти сочинение этого поэта, которое можно было бы отнести к периоду его продолжительных отношений с Афинами. Хотелось бы думать, что некоторые из 56 дифирамбических побед, которые он завоевал к 476 г. до н. э. (79 Diehl), были созданы именно в это время, однако в следующем параграфе мы укажем на препятствие для такой датировки. Довольно двусмысленный фрагмент (102 Page) сравнивает Писистрата с Сиреной [КИДМ Ш.З, гл. 44, предпоследний абзац и примеч. 102). В IV в. до н. э. именно Симониду приписывали эпитафию на надгробном памятнике дочери Гиппия, где о последнем говорится как о «муже, превзошедшем доблестью всех современников» (Аристотель. Риторика. 1.9, 1367Ы9; Фукидид, который в VI.59.3 приводит эту эпитафию, не указывает ее автора), однако в реальности текст этот написан намного позже падения тирании. Современные исследователи пасуют перед вопросом о том, как согласовать близкие связи Симонида с тиранами с его последующей деятельностью на пользу демократии и Фемисток- ла, меж тем в античности на сей счет не обнаруживается никаких сомнений; древних несравненно более волновала его пресловутая любовь к деньгам — Платон замечает, что Гиппарх выплачивал поэту изрядные суммы. Эпитафия восхваляет дочь Гиппия за отсутствие в ее сердце «надменности злой», несмотря на ее происхождение от тирана и брак с тираном, и, хотя литературная традиция (например, Ксенофонт. Гиерон) прочно связывает стихотворца с тиранами, отношения эти не сделали его льстецом.
В сочинениях V в. до н. э. (Аристофан. Осы. 1410—1411) рассказывается о состязаниях (очевидно, дифирамбических) Симонида с Ласом из Гер мионы, и это позволяет нам перейти к деятелям, не упоминаемым Платоном. У Геродота (УП.б.З) засвидетельствовано наличие какой-то связи между Гиппархом и Ласом. В словаре «Суды» (см. лемму «Aaaoq») последнему приписывается введение дифирамбических состязаний. Хотя здесь не говорится, что происходило это именно в Афинах или при Писистр атидах, зачастую приходят либо к одному, либо сразу к обоим этим выводам; трудность состоит в том, что Паросский мрамор (46) относит постановку первых хоров в Афинах только к 509/508 г. до н. э. (Паросский мрамор, Магшог Parium, известен также как «Паросская хроника» — мрамор ная стела, которая была установлена на Паросе и от которой сохранились два фрагмента; в тексте этой надписи в хронологическом порядке перечисляются исторические события, не всегда, впрочем, аккуратно. —А.З.). Более определенно на связь Ласа с Афинами указывает тот факт, что он писал о Бузите (4 Page), который к этому времени, вероятно, уже рас-

сматривался афинской мифологией в качестве законодателя. Лас оказал Гиппарху услугу, выяснив, что Ономакрит, «истолкователь оракулов (ХР^арюХоуо^, хресмолог) и переделыватель оракулов Мусея», вставил в сочинения последнего не принадлежавшее тому предсказание. По этой причине Гиппарх изгнал Ономакрита из Афин[833].
Ономакрит, возможно, занимался не столько толкованием оракулов Мусея, сколько составлением рассказов об этом загадочном элевсин- ском поэте и жреце (ср.: Павсаний. 1.22.7), а поскольку интерес Писисграти- дов к Элевсину не вызывает никакого сомнения (ср.: КИДМ Ш.З: гл. 44, п. Ш.З), ясно, что семья тиранов с особым трепетом относилась к мифической фигуре Евмолпа, предка Евмолпидов, и вообще к каждому элев- синскому иерофанту (тексты см. в: D—КI 20—22 (то же см. в русском переводе: Фрагменты ранних греческих философов. М.: Наука, 1989. Ч. I: От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. С. 67—70; Е в м о л п — сын Посейдона и Хионы, учредитель Элевсинских мистерий; Евмолпиды — один из двух жреческих родов в Афинах; мифический поэт Мусей принадлежал к Евмолпидам и, согласно одной из версий, также был предстоятелем элевсинских обрядов посвящения. — А.3.)). Как бы то ни было, интерес Писистратидов к оракулам и вещим снам удостоверяется многими другими свидетельствами. Сопровождение Писисграта хресмологом в сражении при Паллене (Геродот. 1.62.4) — обычная греческая практика, но, помимо этого, в нашем распоряжении имеется еще и весьма обширное собрание источников: Гиппарху в ночь перед его смертью было сновидение, которое на следующее утро он передал на рассмотрение особым толкователям; неизвестно, что они сказали по этому поводу (Геродот. V.56); Писистратиды хранили собрание оракулов на Акрополе (Геродот. V.96.2); никто из людей не знал так точно предсказаний оракулов, как Гиппий (Геродот. V.93.2), а в конце своей жизни, непосредственно перед Марафонской битвой, он истолковывал, а затем переистолковывал приснившийся сон (Геродот. VI. 107). Нет сомнений, что братья всерьез и глубоко интересовались такими вопросами. Если бы оракулы были для Гиппарха простым политическим инструментом, он не был бы так раздражен подделкой Ономакрита. В интеллектуальном отношении разрыв между братьями и их старшим современником Набонидом Вавилонским (С4//Ш2.2: гл. 27) мог быть не столь значительным, как мы привыкли думать.
При рассмотрении строительной деятельности тиранов необходимо учитывать, что Писистратиды совсем не похожи на современных нам рационалистов. Их строительная программа была направлена не просто на украшение и возвеличение Афин, и уж точно ее цель не сводилась к тому, чтобы сделать подданных жалкими и непрерывно занятыми на общественных работах, дабы у тех не оставалось времени на заговоры (очень похожая на это линия аргументации развивается у Аристотеля: Политика.
1313Ь23). Раз Писистратидов волновали предсказания о будущем, они, очевидно, были заинтересованы в хороших отношениях с Аполлоном. Однако о связях этого дома с Дельфами источники хранят почти полное молчание, нарушаемое лишь поздней, но весьма показательной клеветой, согласно которой Писисгратиды якобы сожгли Дельфийский храм (Филохор. FGrH 328 F 115), а также платоновским забавным предположением, что Гиппарховы морализаторские гермы соперничали с дельфийскими сентенциями [Гиппарх. 228d—е [, «дабы сограждане не дивились мудрым дельфийским изречениям, lt;...gt; а считали бы изречения Гиппарха более мудрыми»]) до тех пор, пока оракул не выступил открыто против Писистратидов в самом конце их правления. Если даже это молчание указывает на отчужденность, существовавшую между тираническим домом и дельфийским жречеством, о ее причинах мы никогда ничего не узнаем, но в любом случае это была вражда с Дельфами, а не с самим Аполлоном. С Пифийским богом не могло быть даже намека на размолвку. Было замечено [КИДМ Ш.З, гл. 44, п. Ш.З и примеч. 94), что Писи- страт вдобавок к проявлявшемуся им почтению к Аполлону Делосскому уделял внимание строительству Пифия — святилища Аполлона в Афинах[834]. Заботу об этом культе продолжил внук тирана, Писистрат Младший, который в ознаменование своего назначения на должность архонта в 522/521 г. до н. э. установил на территории храма алтарь, сохранившийся до нашего времени (Фукидид. VI.54.7, М—L 11, см. выше) (рис. 30); вплоть до 393 г. до н. э. не известно ни об одном посвящении ни одного архонта, где свидетельствовалось бы его назначение на этот пост, поэтому такой поступок Писисграта Младшего, похоже, не был поступком обычного гражданина. То, что Гиппарх оказывал покровительство второстепенному оракулу Аполлона Птойского, уже отмечалось ранее. Поскольку это было фиванское святилище (Геродот. УШ.135.1), после 519 г. до н. э. его двери могли быть закрыты для братьев (см. ниже).
Строительные работы в Элевсине и на Акрополе обсуждались в предыдущем томе [КИДМ Ш.З, гл. 44, п. Ш.З).
Невозможно установить точную дату сооружения храма Афины, при этом нельзя исключать, что к этому делу приложил руку Писистрат Старший. Впрочем, не вызывает никаких сомнений, что Афину чтили в равной степени и сам Писистрат, и его сыновья. Еще более проблематичной является датировка самого грандиозного строительного проекта, начатого при тирании, — Олимпиона, храма Зевса Олимпийского[835], располагавшегося к юго-востоку от Акрополя (по направлению к Илиссу), на гребне невысокой горы. И сам культ, и место его отправления были, безусловно, очень древними. Об этом свидетельствуют и Фукидид (П.15.4), и обнаруженные на этом месте остатки более раннего храма. Однажды — уже при тиранах — было принято решение об


Рис. 30. Алтарь Аполлону Пифию, посвященный Писистратом Младшим. Около 521 г. до н. э. (ср.: Фукидид. VI.54.6—7). Ширина 1,5 м; а — реконструкция; Ъ — находящийся слева фрагмент надписи: «pvepa т68е h?lt;; ocpx^S Пе1спатlt;ратоlt;; h.i7nno hgt;i)iolt;; Gexev ’AtcoXXovos Пи0lt;1gt;о ev xepevei», «Этот памяшик в честь своего архонтства Писистрат, сьш Гип- пия, установил в святилище Аполлона Пифия». (Афины, Эпиграфический музей, 6787; а — с любезного разрешения г-жи Д. Пеппас- Делмусу и В.-Б. Динсмура Младшего, b — публ. по: Kirchner. Imagines Inscriptionum Atticагит}\ ил. 5.12.)


удвоении размеров участка под святилище, до 41,11x107,89 м, и о строительстве здесь дорического храма с двойным рядом колонн по окружности (8 колонн — на наружных фронтальных сторонах и 21 — по флангам). До того времени ни в материковой Греции, ни даже на Сицилии еще никто не проектировал сооружений такого масштаба (сей храм почти в два раза превышал размеры святилища Аполлона в Коринфе). Это означает только одно: покровители данного предприятия бросили вызов проекту по сооружению в Эфесе грандиозного Артемисия, осуществление которого началось под патронажем Креза, а также проекту строительства самосского Герейона, которому содействовал Поликрат. И в этом намерении афинские тираны не собирались ни в чем себя ограничивать. Но когда именно началось строительство: до или всё же после смерти Писистрата? То, что во время раскопок 1920-х годов здесь были найдены осколки глиняной посуды, датированные приблизительно 530 г. до н. э., в данном случае ничем нам не помогает. Общее мнение сходится на том, что слова Аристотеля о «возведении Олимпиона Писисгратидами» [«xod той ’OXuptmou г) otxo§6fA7]lt;Jilt;; бтсо tcov IletataTpaTtScov»] [Политика. 1313623) подтверждают датировку строительства в период правления сыновей. Однако нет никаких причин отрицать слова Витрувия, который приписывает эту затею самому Писистрату (06 архитектуре. Вступление к 7-й кн. 15). Нужно иметь в виду, что сообщение Витрувия гораздо более детализировано, в частности, здесь названы по именам четыре архитектора, не известные по другим источникам. Также нет никаких оснований для компромиссного допущения, согласно которому Витрувий подразумевал Писистрата Младшего. Сейчас представляется, что довольно значительный объем работ успели выполнить еще до того, как падение тирании привело, по словам Витрувия, к приостановке проекта. (Строго говоря, Витрувий упоминает здесь не «падение тирании», а некое препятствие, затруднение, прерывание привычного хода дел в государстве, возникшее после смерти Писистрата: «пат- que Athenis Antistates et Callaeschros et Antimachides et Porinos (?) architect! Pisistrato aedem Iovi Olympio facienti fundamenta constituerunt, post mortem autem eius propter interpeflationem reipublicae incepta reliquerunt». — «Так, в Афинах зодчие Антисгат, Каллесхр, Антимахид и Порин (?) заложили фундамент для храма Юпитера Олимпийского, строившегося Писистра- том, а после его смерти они бросили начатое из-за смуты в государстве». — А. 3.) Строительство было возобновлено лишь Антиохом IV около 175 г. до н. э. Но даже и тогда храм не был достроен. Немалый объем работ пришлось выполнить императору Адриану, чтобы в 132 г. н. э. после «столь долгого великого напряжения сил» храм наконец-то был освящен (Филосграт. Жизнеописания софистов. 1.25.6). По всей видимости, в данном вопросе не следует проводить разделительную черту между отцом и сыновьями. Есть еще одна деталь, подтверждающая, возможно, начало строительства при Писисграте, состоящая в том, что он, по крайней мере, был провозглашен победителем в Олимпии, хотя и благодаря великодушию Кимона (Геродот. VI.102.2-3)[836].
В любом случае, культ Зевса Олимпийского в Афинах был очень древним, хотя, если верить Фукидиду (1.126.6), он не считался главным культом этого бога в Аттике. Создание Гиппарховой дорожной сети было завершено, когда Писистрат Младший в год своего архонтства (Фукидид. VI.54.7) установил и освятил алтарь Двенадцати богов, этот алтарь стал центральной точкой рыночной площади, которая в наше время почти целиком оказалась под железнодорожным полотном[837]. Для Афин почитание Двенадцати богов было, видимо, внове. Оно, судя по всему, имело малоазиатское происхождение21, а в Афины могло перекочевать из Олимпии, куда проникло несколько раньше (Пиндар. Олимпийские оды. Х.49). Но состав Д венадцати олимпийцев отличался довольно значительно. Для раз-

ных мест набор конкретных божеств, включенных в эту группу, мог быть разным, и это, по всей видимости, нашло отражение в рельефных изображениях, которые украшали алтарь, установленный Писистратом Младшим на агоре. Поскольку во время Дионисий хоры танцевали именно у этого алтаря (Ксенофонт. Начальник конницы. Ш.2), с определенной долей уверенности можно говорить о том, что Дионис, не входивший в позднейший канонический список олимпийских богов, здесь, как и позднее на фризе Парфенона, нашел себе место, что вполне соответствует тому интересу, который проявляли к этому божеству представители тиранической династии [КИДМ Ш.З: 500, 504). Очевидно, алтарь с самого начала был той исходной точкой, от которой отмерялись дорожные расстояния (Геродот. П.7.1; IG П2 2640), и очень скоро превратился в место, где преследуемые находили убежище и взывали с мольбой о защите.
Единственным другим дорогостоящим и долговременным проектом, который в древности связывался именно с этим периодом, является стена Гиппарха в Академии (Суда, s. v. «то Irauapxou mytov»). Писистратидам приписывается значительно больше архитектурных творений, чем самому Писистрату, и один из современных исследователей афинской архитектурной политики22 настаивает — не без некоторого излишнего обобщения, — что в своей строительной программе сыновья были гораздо более амбициозны, нежели отец. Но повторимся — полной ясности в этом вопросе достичь невозможно, поскольку даже те проекты, которые археологически датируются примерно 525 г. до н. э., вполне могли быть инициированы самим Писистратом.
Относительно международной политики ранее было отмечено [КИДМ Ш.З: 486—488), что Писистрат находился либо в союзе, либо в дружественных отношениях с Фивами, Аргосом, Эретрией и Наксосом. Альянс с фессалийцами, которым пользовались сыновья Писистрата (Геродот. V.63.4, 94.1), был заключен, скорее всего, также им, поскольку он дал одному из своих детей имя Фессал. Семья поддерживала отношения гостеприимства («?eTvot iq та fxaXtaxa») со Спартой (Геродот. V.63.2), но никаких указаний насчет того, как и когда они начались, мы не имеем. На северо-востоке Сигей являлся их династическим владением и был под управлением Гегесистрата, единокровного брата Гиппия и Гиппарха (Геродот. V.94.1), а Херсонес Фракийский, также находившийся в афинских руках, управлялся Мильтиадом (Геродот. VI. 103.4). На севере семья сохраняла интерес к Пангейским рудникам, расположенным к востоку от Стримона (Геродот. 1.64.1; Аристотель. Афинская палития. 15.2), а также, возможно, к расположенным западнее приискам в северной Халкидике, где открывалась возможность установления контактов с Македонией (Аристотель. Афинская полития. 15.2, ср.: Геродот. V.94.1). При Гиппии и Гиппархе это наследство было в значительной степени утеряно или сведено на нет.
В Эгеиде Писистрат не имел прямых отношений с Поликратом Самосским, с которым ни один греческий тиран — если не считать более позд-

них сиракузских властителей — не мог сравниться в блеске и роскоши (Геродот. Ш. 125.2). (Однако косвенно интересы этих двух тиранов здесь постоянно пересекались. —АЗ.) Добиться власти Поликрату помог Лиг- дамид, друг Писистрата и тиран Наксоса (Полнен. 1.23.2), при этом как Поликрата, так и Писистрата политика привела к конфликту с Митиле- ной (Геродот. Ш.39.4; V.94). Интересным является вопрос о попытках установления контроля над Кикладами и в особенности над Делосом, обладавшим огромным религиозным значением для всех ионийцев. Оказывается, Писисграт действовал на Делосе рука об руку с Лигдамидом (Геродот. 1.64.2; Фукидид. Ш. 104.1); наксосский интерес к Делосу, естественно, всегда был очень сильным[838]. Поликрат не хотел оспаривать здесь позиции своего благодетеля (Лигдамида). Пока Поликрат был занят новыми проблемами, связанными с выходом Персии к Эгейскому побережью, Спарта и Коринф напали на Самос (причины нападения остаются предметом дискуссий). Попытка эта провалилась, но кажется весьма вероятным, что Спарта воспользовалась случаем для низложения Лигдамида (Плутарх. Морали. 859D; Схолии к Эсхину. П.77)[839]. Поликрат заполнил образовавшийся таким образом вакуум и незадолго перед своей смертью в 522 г. до н. э. заявил о собственном интересе к Делосу, сделав это даже эффектней, чем Писисграт (Фукидид. Ш.104.2)25. У нас нет оснований думать, что все эти события каким-то образом повлияли на решение братьев об отправке корабля за Анакреонтом [см. выше]. Создается впечатление, что данные проблемы касались только их отца.
Фукидид всё же говорит, что братья вели войны (VI.54.5), и нет никакой весомой причины не связывать с Писистратидами, по крайней мере, одну войну, которую мы можем датировать этим периодом. В 519 г. до н. э. (Геродот. VI. 108; Фукидид. Ш.68.5) Платеи, небольшое государство (выставили 600 гоплитов в 479 г. до н. э. — Геродот. IX.28.6) недалеко от Фив, испытывая давление со стороны фиванцев, принуждавших их присоединиться к Беотийскому союзу, сначала обратились за помощью к спартанскому царю Клеомену, который находился поблизости (возможно, в Мегарах) вместе с лакедемонским войском. Клеомен посоветовал искать защиты у афинян — соседей платейцев. Афинский информатор Геродота добавляет, что такой совет спартанец подал не из расположения к платей- цам, но чтобы вовлечь афинян в тяжкие распри с беотийцами. Платей- цы стали первыми, кто в качестве умоляющих о защите прибег к недавно освященному алтарю Двенадцати богов и отдал свой город под покровительство Афин («iSiSoaocv acpeots оситоис;»). Афиняне выступили на помощь платейцам против фиванского войска. Поначалу битвы удалось избежать благодаря вмешательству коринфян, которые в качестве третейских судей уладили спор и провели пограничную линию; но стоило коринфянам удалиться, как беотийцы атаковали двигавшееся домой афинское войско. В схватке, однако, победили афиняне, после чего они изменили предложенные коринфянами условия в пользу платейцев, проведя новую границу.

В лице платейцев Афины приобрели постоянных союзников ценой на- влечения на себя еще более ожесточенной ненависти со стороны Фив, которые были известны своей поддержкой Писисграта. Принимая во внимание фразу «отдали самих себя» («eStSoaav acpea^ оситоис;») в контексте отношения греков к подобным мольбам о защите, можно предположить, что в подобной ситуации у благочестивых людей не оставалось выбора.
Нет никакой информации об отношениях между Афинами и Эрет- рией в течение всего этого периода и даже вплоть до 498 г. до н. э., однако следует отметить, что к 506 г. до н. э. или даже ранее расширявшийся Пелопоннесский союз установил хорошие отношения с Халкидой, соперницей Эретрии (Геродот. V.74.2).
Около 516 г. до н. э.[840] с севера начали приходить плохие вести (Геродот. VI.38—40). Мильтиаду Старшему наследовал его племянник Сгесагор, сын Кимона. Будучи вовлечен в нескончаемый конфликт с расположенным на той стороне пролива Лампсаком, Сгесагор был убит при обстоятельствах, вызывающих явные подозрения в измене. Херсонес Фракийский был важен для Афин не только из-за своего положения на черноморском хлебном пути, но, видимо, также из-за его обеспеченности собственным зерном, и братья разыграли эту имеющуюся в их распоряжении карту, направив сюда Милыиада Младшего, брата Сгесагор а. Они отправили его в Херсонес на триере — первой афинской триере, о которой у нас есть прямое свидетельство. Милыиад предпринял здесь немедленные и жестокие меры для утверждения себя в качестве правителя. Заинтересованность тиранов в этом регионе могла, конечно, получить дополнительный стимул из-за подделанного Ономакригом предсказания, касавшегося Лемноса, но похоже, что завоевание Мильтиадом этого острова, который он передал в руки афинян (Геродот. VI. 136—140), произошло позже — в период Ионийского восстания.
Свобода действий, которую греки имели до поры до времени в этой части мира, вскоре была ограничена в силу принятого Дарием решения о вторжении в Европу (см. выше, гл. 3f). У Милыиада не было возможности уклониться от участия в дунайской экспедиции персов в 514 г. до н. э., возможно, снаряжать пришлось те самые пять триер, которыми он располагал к 493 г. до н. э. (Геродот. VI.41). Хотя складывается впечатление, что позднее он пытался всеми силами склонить греков бросить Дария в опасной ситуации (Геродот. IV. 137; VI.41.3), это вряд ли соответствует истине. Более вероятно, что персидская враждебность к Мильтиаду в 493 г. до н. э. (Геродот. VI.41.3; 104.1) была мотивирована его захватом Лемноса.
Таким образом, один из тех, кто мог оказать поддержку тирании, находился за пределами Афин; имеются и другие признаки размывания этой поддержки. Первым человеком, пытавшимся вести борьбу с тиранией, был некто Кедон, о котором предание не сохранило почти никакой

информации (Аристотель. Афинская полития. 20.5). Когда Алкмеониды в очередной раз отправились в изгнание, они укрепили местечко Липси- дрий (Геродот. V.62.2; Аристотель. Афинская полития. 19.3). То обстоятельство, что было выбрано место на севере Аттики, говорит о надеждах Алк- меонидов на поддержку со стороны фиванцев, а также о том, что поселение возникло после 519 г. до н. э. (см. выше о конфликте между Афинами и Фивами из-за Платей. — А.3.); мнение, согласно которому укрепление этого пункта Геродот относил ко времени после 514 г. до н. э., не имеет достаточных оснований. Для поддержки предприятия сюда из города прибыли некоторые сторонники Алкмеонидов, но тираны силой выбили защитников крепости, оставив их родственникам возможность распевать следующую печальную песнь:
Ах, Липсидрий, ах, друзей предатель!
Ты таких воителей отважных
Погубил там — знать-то всю какую! (ocyocGous те xoci ?U7caTpiSalt;;)
Впрямь они там род свой оправдали!
[Пер. С.И. Радцига)
Поворотный момент пришелся на 514 г. до н. э., когда во время Пан- афинейского праздника в результате заговора был убит Гиппарх. Заговорщиками были Аристогитон и его более молодой родственник Гармодий из рода Гефиреев из Афидны — городка в северо-восточной Аттике (Геродот. V.57; Плутарх. Моралии. 628D)27. Этот род в некотором смысле по своим корням был неафинским, однако в Аттику он переселился в глубокой древности. То, что мотив убийства носил политический характер, а целью своей имел ниспровержение тирании, было общепринятой в Афинах точкой зрения. Геродот не отрицает этот взгляд и почти прямо намекает на него (VI. 123.2), но Фукидид настаивает, что вся эта история случилась из- за «происшествия любовного свойства», хотя затем наполнилась политическим смыслом. Данная интерпретация была всецело воспринята Аристотелем [Политика. 1311а36—39; Афинская полития. 18). Впрочем, рассказ в «Афинской политии» отличается некоторыми важными деталями, а в одном пункте прямо противоречит Фукидиду.
Фукидидовская версия (VI.54,56) состоит в том, что Гиппарх предпринял безуспешную попытку соблазнить Гармодия, который пожаловался своему возлюбленному Аристогитону. Последний уже вынашивал мысль о мщении, когда в довершение всего Гиппарх нанес публичное оскорбление сестре Гармодия, заявив, что она недостойна нести священную корзину на праздничной процессии (ситуацию помогает понять, возможно, одно место у Менандра: Третейский суд. 438—441 Sandb.); по поводу этой истории Платон высказался критически: «Это ведь просто нелепость!» [Гиппарх. 229с; сам он придерживался менее обоснованной, зато более платонической версии). Заговорщики решили дождаться Панафиней, во время которых их малое количество могло прирасти за счет вооруженных граждан, участвовавших в священной процессии. С наступлением праздника

Гиппий отправился со своими телохранителями за город, в местечко под названием Керамик, откуда начиналось движение процессии, Гиппарх же находился внутри стен Леокория (Леокорий — храм в Керамике в честь дочерей героя Лео. — А.3.), локализация которого до сих пор точно не определена. Заподозрив, что доносчик сообщил о заговоре Гиппию, Гар- модий и Аристогитон с яростью набросились на Гиппарха и сразили его ударами кинжалов. Гармодий был тут же убит телохранителями Гиппарха, Аристогитон же умер под пытками. Гиппий хитростью разоружил граждан и вновь взял ситуацию под контроль.
Аристотель [Афинская полития. 18), возлагая ответственность за оскорбление девушки на Фессала, реабилитирует Гиппарха. Полагая, что в заговор были вовлечены многие, Аристотель меняет функции Гиппия и Гиппарха во время процессии, а также категорически отрицает, что в те времена граждане участвовали в этой процессии вооруженными. Автор «Афинской политии» присовокупляет две версии относительно поведения Аристогитона под пыткой — рассказ демократов о том, как он, дабы запутать Гиппия, оговорил многих друзей тиранов (этой версии прямо следует Эфор у Диодора Сицилийского: X. 17.2), а также противоположную версию, согласно которой заговорщик выдал имена действительных соучастников.
Вряд ли имеет смысл давать оценку этим двум вариантам. С самого начала должны были существовать разные версии, не говоря уже о том, что со временем появились искажения, возникшие из позднейшего культа тираноубийц, а также из споров о том, насколько результативной оказалась эта акция (Геродот. VI. 123.2). Фукидид был разгневан такими исполняемыми во время застолий строфами, как «Гармодиева песнь», в которой публично восхвалялось, как Гармодий и Аристогитон убили тирана и сделали Афины taovopux; — государством, построенным на равноправии граждан (D.L. Page. PMG 893—896; см. ниже, гл. 5, п. IV, в конце); Фукидид здесь вполне подпадает под действие закона, запрещавшего оскорблять память тираноубийц (Гиперид. Против Филиппида. Кол. П). Однако лишь в наиболее экстравагантных заявлениях о беспорочной любви к юношам поддерживался взгляд, что именно Гармодий и Аристогитон покончили с тиранией (Платон. Пир. 182с [«На собственном опыте узнали это и здешние тираны: ведь любовь Аристогитона и окрепшая привязанность к нему Гармодия положили конец их [тиранов] владычеству» [пер. С.К. Апта)]). Утверждение Фукидида, согласно которому афиняне прекрасно понимали, что тиранию свергли спартанцы (VI.53.3), несомненно, верно (Аристофан. Аисистрата. 1150—1156).
То, что Фукидид педалирует мягкость правления братьев до убийства Гиппарха, может показаться странным (VI.54.5—6; 57.2; впрочем, Платон идет еще дальше: Гиппарх. 229Ь), однако все источники сходятся на том, что после этого тирания приобрела гораздо более суровый характер (Геродот. V.62.2, VI. 123.2; Фукидид. VI.59.2; Платон. Указ. ллесто\ Аристотель. Афинская полития. 19.1). Аристотель, который, похоже, объяснял эти перемены потрясением Гиппия от откровений Аристогитона под пыткой, говорит о многочисленных казнях и изгнаниях. Фукидид рассказы

вает о возросшей подозрительности Гиппия, осуждении им на смерть многих граждан, но вместе с тем — об обращении им взоров за рубеж в мыслях об убежище на случай переворота. Именно с такими целями он выдал свою дочь Архедику за Эантида, сына Гиппокла, тирана Лампсака, «афинянку — за лампсакийца», «так как слышал, что они (тираны Лампсака. — А.3) пользовались большим влиянием у царя Дария». Выход афинянки замуж за лампсакийца был событием неординарным, учитывая постоянную вражду между этими двумя городами из-за Херсонеса. Когда у Гиппия начались серьезные проблемы, он полагал, что при дворе Дария для него более полезными могут оказаться отношения с Гиппоклом, нежели с Милынадом (Геродот. IV. 138.1). К этому периоду мы также можем с достаточными основаниями отнести появление опорного пункта у Пелас- гической стены, хорошо обеспеченного продовольствием и питьевой водой, где тираны на крайний случай могли держать свою последнюю оборону (Геродот. V.64.2—65.1) (в действительности у Геродота здесь сказано «у Пеларгической (т. е. Аистовой) стены», «ev тф ПеХаруосф те?xamp;t»; предполагаемая еще в древности связь с пеласгами, скорее всего, является ошибкой; ср.: Фукидид. П.17; см. также: А 27,1: 31 сл. — А.З.), а равно возникновение укрепления в Мунихии, в Пирее, которое поддается более строгой датировке (Аристотель. Афинская полития. 19.2; Boersma J.S. Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4 B.C. (Groningen, 1970): 150, No 2).
Тем временем Алкмеониды усилили свои позиции в Дельфах. Планы по восстановлению сожженного храма Аполлона начали здесь активно обсуждаться еще до 526 г. до н. э. (Геродот. П.180), хотя точные хронологические рамки строительства остаются спорными. Алкмеониды получили подряд на возведение нового храма и проявили большую щедрость (Геродот. V.62.3). По одной из версий (Геродот. V.63.1), они подкупили саму Пифию[841]. В результате всякий раз, когда спартанцы обращались за советом к оракулу по частному или государственному делу, Пифия возвещала, что им надлежит освободить Афины. Несмотря на Ксению (?evta — тесные узы взаимного гостеприимства. —А. 3.) между Спартой и Писистрати- дами, спартанцы в конечном итоге осуществили эту акцию.
Определить, что ими двигало, — важная задача в деле анализа спартанской внешней политики вообще, а также, в частности, той степени, до какой спартанцы готовы были руководствоваться иррациональными побуждениями при принятии государственных решений. Спартанскую политику можно истолковывать в двух рационалистических планах. Во-первых, некоторые группы в Спарте могли унаследовать от предыдущего поколения осознание опасности, исходившей от возраставшей персидской мощи, и, хотя неудача спартанской экспедиции на Самос в 525 г. до н. э. первоначально заставляла их отказываться от принятия прямых антипер- сидских мер как невыгодных и нецелесообразных (Геродот. Ш.148, VI.84), они всё же были готовы противостоять появлению в Афинах проперсид- ского правителя, что выглядело вполне реализуемым после заключения Гиппием брачного союза с Лампсаком; однако в античных текстах нет никаких намеков на наличие у спартанцев такой мотивировки. Второе рационалистическое объяснение связано с мнением Аристотеля [Афинская политил. 19.4), что в конечном итоге на решение лакедемонян повлияла дружба Писистратидов с аргивянами, заклятыми врагами Спарты. Реальная значимость этих отношений гостеприимства не вполне ясна, но, возможно, именно спартанской кампанией против силового блока, формировавшегося Аргосом, объясняется отмеченный нами развал созданной еще Писистратом системы дружественных связей. Из двух возможных иррациональных мотивов первый — нелюбовь к тирании — наталкивается на утверждение, что Писистратиды находились в ксенических отношениях со Спартой, и мы вряд ли можем точно указать тот период, когда именно у лакедемонян выработалось стойкое враждебное отношение (впервые косвенно выраженное у Геродота: V.92al) к тирании как к таковой, а не просто к конкретным тиранам. Впрочем, нам, может быть, не следует слишком поспешно отказываться и от другого, самого простого, варианта объяснения, согласно которому спартанцы послушно выполняли инструкции оракула.
Их первая попытка, осуществленная, вероятно, в 511 г. до н. э., представляла собой морскую экспедицию под командованием Анхимолия. Вряд ли в этой операции было задействовано большое войско; спартанские власти, несомненно, надеялись, что афиняне поднимутся против Писистратидов. Последние, однако, были вовремя предупреждены о подходе спартанского флота и призвали на помощь фессалийских союзников, которые прибыли с отрядом в тысячу всадников и, располагая в достаточной степени как людьми, так и энтузиазмом, вырубили деревья на Фа- лернской равнине, дабы пустить в дело свою конницу. Сам Анхимолий и множество спартанцев погибли, а оставшиеся в живых были оттеснены к кораблям (Геродот. V.63).
Эта история сильно ударила по спартанскому престижу, так что ранним летом 510 г. до н. э. лакедемоняне снарядили в поход гораздо более многочисленное войско во главе с царем Клеоменом, причем двинулось оно по суше. На этот раз фессалийцы при столкновении с тяжеловооруженной спартанской фалангой потерпели неудачу и, оставив на поле брани более сорока человек убитыми, тотчас прямым путем возвратились домой. Нет никаких указаний на какое-то сражение гоплитских армий; видимо, Клеомен сразу приступил к осаде тиранов в их укрепленном пункте под Акрополем, пользуясь помощью «тех афинян, которые желали быть свободными» (данная фраза, конечно, не может означать массовое восстание). Вряд ли осаждающие могли надеяться на успех, если бы не случайный захват «детей Писистратидов» при попытке тайно увезти их в безопасное место. Затем последовали переговоры. Ради возвращения детей осажденные согласились покинуть Аттику в течение пяти дней и удалиться в свою базу в Сигее (Геродот. V.64—65). И, хотя они сохранили друзей

и в Македонии, и в Фессалии (Геродот. V.94), а также несмотря на периодически появлявшиеся надежды на возвращение благодаря отношениям Писистратидов всё с той же Спартой, а также с Персией, история тиранического режима в Афинах подошла к своему завершению.
Когда Писисграт впервые захватил власть, Аттика представляла собой страну, в которой на местах целиком и полностью господствовали главы наиболее влиятельных родов. Сами Афины были всего-навсего самым крупным населенным пунктом и оплотом некоторых наиболее важных для всех жителей Аттики культов. Если не считать непредвиденных и крайне опасных ситуаций, это поселение могло выставить не очень многочисленную вооруженную силу. К 510 г. до н. э. Афины, с архитектурной точки зрения, стали намного более интересным городом, а развитие их праздников в значительной степени содействовало превращению его в объединяющий Аттику центр. И всё же город оставался сравнительно небольшим. Если — что представляется разумным — мы примем распределение мест в клисфеновском новом совете29 ([ЗоиХг) — совет; речь идет о созданном Клисфеном так называемом буле, или совете пятисот, которому поручалось ведение важнейших государственных дел. —А.3.) как указание на места проживания афинского населения в 507 г. до н. э., тогда получается, что в пределах городских стен к этому времени постоянно проживало менее 6% всего состава граждан, и даже клисфеновское более широкое понимание астю (грубо говоря, южная часть района между горным массивом Эгалеосом и горой Гиметгом) едва ли включало четверть населения (осато — город, преимущественно столичный. —А.З.). Аттика оставалась в основном деревенской и сельскохозяйственной страной (причем такое положение сохранялось вплоть до 431 г. до н. э.; ср.: Фукидид. П.16) и, по-видимому, сообществом мелких фермеров. Автор данной главы склонен приписывать разрушение крупного землевладения и поощрение мелкого фермерского хозяйства Писисграту в большей степени, нежели это делает автор гл. 44 КИДМ Ш.З, но нам следует согласиться, что долговременные изгнания знатных семейств сыграли свою роль в уничтожении моделей почтительного отношения к таким семьям внутри страны и что тирания содействовала формированию новых структур, благодаря которым Афины начали восприниматься как город, в котором существует правосудие и споры решаются путем принятия судебных решений. Далее — история о том, как вакуум, оставшийся после ухода тиранов, был удовлетворительным образом заполнен путем сочетания централизации и многообразия.
<< | >>
Источник: Под ред. ДЖ. БОРДМЭНА, Н.-ДЖ.-Л. ХЭММОНДА, Д-М. ЛЬЮИСА,М. ОСТВАЛЬДА. КЕМБРИДЖСКАЯИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА ТОМ IV ПЕРСИЯ, ГРЕЦИЯ И ЗАПАДНОЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕОК. 525-479 ГГ. ДО И. Э.. 2011

Еще по теме Глава 4 Д.-М. Льюис ТИРАНИЯ ПИСИСТРАТИДОВ:

  1. ТИРАНИЯ В АФИНАХ Политическая борьба в Аттике и причины установления тирании
  2. Глава XVIII О ТИРАНИИ 199.
  3. ЛЬЮИС Г. МОРГАН. Древнее ОБЩЕСТВО, 1935
  4. Льюис Г. Морган и «структуры родства»
  5. § II. О тирании
  6. Под ред. ДЖ. БОРДМЭНА, Н.-ДЖ.-Л. ХЭММОНДА, Д-М. ЛЬЮИСА,М. ОСТВАЛЬДА. КЕМБРИДЖСКАЯИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА ТОМ IV ПЕРСИЯ, ГРЕЦИЯ И ЗАПАДНОЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕОК. 525-479 ГГ. ДО И. Э., 2011
  7. § XV. Тирания нетерпимости
  8. Тирания в Балканской Греции.
  9. Афины времени тиранов
  10. VI. Диоген, или О тирании
  11. Кризис полиса и возрождение тирании.
  12. Тирания на переферии греческого мира.