О неокантианских идеях в русской логике


В ряде фрагментов своего учения Васильев отталкивался от гносеологических выводов Иммануила Канта — мыслителя, гораздо более близкого ему по времени, чем Аристотель. Далее мы кратко рассмотрим кантианские и неокантианские истоки логической неклассичности[204]
Мы видели, что обосновать истинность антиномий средствами классической логики Флоренскому не удалось.
Да это и не могло произойти, так как данная логика рассудочно-рационалистична. Но он сумел показать, что логические средства можно использовать при анализе конкретных богословских вопросов.
Вслед за Флоренским можно констатировать, что антиномия (буквально— «беззаконие», «противо-мыслис») есть абсолютное противоречие в подлинном смысле. Уже мыслитель-богослов показал, что и при «работе» с антиномиями можно трактовать их по-разному. Теперь мы знаем, что таких подходов может быть по крайней мере три. Один состоит в том, что выявляются предпосылки конкретной антиномичности и устанавливается то, что отказ от одной (или более, чем одной) из них, снимает противоречие. Другой способ состоит в «ослаблении» противоречия, содержащегося в антиномии, таком, что оно становится вполне безвредным для данной логической системы (например, не позволяет из ослабленного противоречия выводить «все, что угодно»). Наконец, возможно строить логику так, что в числе ее предложений окажутся противоречивые высказывания, и для них (как и для непротиворечивых высказываний) вводится понятие логического следования. Два последних подхода обычно объединяются под названием паранепротиворечивой логики. Нами уже отмечалось, что исторически первой системой такой логики явилась «воображаемая логика» Н. А. Васильева.
Указывали мы и на то, что логическая мысль у Флоренского находилась в пределах двузначной логики (об аспекте его взглядов, который можно считать неявным выходом за ее рамки, мы скажем ниже). Логическую бинарность принимал и Васильев. Как и у Флоренского, проблема противоречия была одним из главных объектов его рассмотрений. Это и понятно. Обращаясь к широкому кругу текстов, написанных корифеями русского религиозного Ренессанса, мы видим, что и в них присутствуют схемы более сложные, чем бинарные, истинностно-ложностные конструкции — характерный признак классической логики. Одной из причин этого было обращение к внутренне противоречивым объектам, и находились они в первую очередь среди социальных феноменов. Именно о внутренней противоречивости явлений социального мира шла речь у С. А. Аскольдова, Н. А. Бердяева, у авторов «веховского» направления — например, в их статьях, посвященных особенностям русского национального характера. Русский этнос в работах этих мыслителей трактовался как носитель противоположных свойств. Он, если можно так выразиться, был А и не-А зараз. Глубина противоречий общественного развития определила, согласно представлениям веховцев, трагизм русской истории. Этот трагизм и получил «логическое представление» в концепции Н. А. Васильева.
Значительную часть опубликованных работ Васильева составляют рецензии на книги и статьи современных ему западных и отечественных мыслителей, занимавшихся проблемами логики, гносеологии и истории познания. Оценки, которые содержатся в этих работах, позволяют реконструировать положительную часть философского мировоззрения казанского философа. Мы полагаем, что интерес к неокантианской логике (а Васильев много внимания уделял идеям Риккерта и Виндельбанда, следил за публикациями представителей именно этого направления современной ему философии и теории познания) не мог не оказать влияния на творчество ученого.
Идеи неокантианцев нашли отражение в основных формулировках первой логической работы Васильева о законе исключенного четвертого. Даже положение, в соответствие с которым суждение о единичном предмете является результатом обобщения частных моментов существования данного предмета и наряду с изложением факта несет в себе общее содержание, соответствует тому фрагменту учений Виндельбанда и Риккерта, где речь идет об образовании понятий в гуманитарных науках и о месте в этих науках исторических (т. е. единичных) фактов.
Принимая далеко не все в гносеологической логике неокантианцев, Васильев подчеркивал, что теоретическую силу этого философского направления составляют «частности» и «изящные детали»[205]. Именно они кажутся интересными русскому логику. Одной из важных неокантианских «деталей» является мысль о том, что в мире «вещей в себе» допустимы противоречивые объекты. Соответствующую идею можно обнаружить, например, у И. И. Лапшина, на которую в этой связи ссылался Васильев[206]
Однако Васильев не разделял того негативного отношения к математической логике, которое было характерно для представителей баденской школы неокантианства. В недоверии к математике Васильев видел «Геркулесово распутье»[207] современной ему философской логики, ее противоречивость и «старомодность». Ниже мы укажем на некоторые иные точки пересечения Васильевской доктрины с неокантианской. А пока отметим, что, создавая воображаемую логику, Васильев, вероятно, принимал во внимание современную ему теорию чисел, основные положения которой были изложены в работах его отца— Александра Васильевича Васильева, профессора математики Казанского университета[208]
Позитивное отношение к неокантианству является, как нам кажется, одним из пунктов сходства идей Н.
А. Васильева и П. А. Флоренского. Ведь последний в некоторых вопросах тоже солидаризировался с неокантианцами, подобно им считая суждение «основным актом познания». При сопоставлении классической логики с новыми подходами в этой науке, предложенными последователями Канта, Флоренский отдавал предпочтение гносеологическим схемам баденских философов. Он писал:
Формальная логика, основанная Аристотелем, начинает, как известно, с понятий, и из них построены, далее, суждения. Напротив, гносеологическая логика, особенно в трудах Г. Риккерта, начинает с суждений и при помощи них устанавливает понятия. lt;.. .gt; В первом случае понятия — первичные элементы, а суждения — вторичные, во втором — наоборот, но и та и другая логика сходятся между собой в монистическом понимании логических элементов.
И далее, уточняя свои подходы в логике: «На логико-алгебраический алгоритм мы посмотрели под углом зрения именно гносеологической логики, т. е. сочли lt;.. .gt; основным актом познания — суждение»[209].
При определении того, какая форма мысли является первичной, Васильев, как это видно из его статей, шел дальше Флоренского и неокантианцев. Русский логик выводил отрицательные суждения из умозаключений, т. е. умозаключение считал первоначальной формой мысли. Отрицание Васильев в одних случаях сближал с предложением о несовместимости двух признаков, в других рассматривал его как заключение силлогизма модуса Celarent. Большая посылка этого силлогизма является положением о несовместимости, а меньшая посылка отождествляет предмет с субъектом большей посылки:
N исключает Р, несовместимо с Р (положение несовместимости)
S есть N (малая посылка)
S не есть Р (выводное отрицательное суждение).
Н. А. Васильев писал:
Мы обычно не замечаем, что при отрицательных суждениях мы имеем дело с выводом. Причина этого заключается в том, что вывод этот является чем-то в высокой степени для нас привычным, и поэтому совершается настолько быстро и механично, что не доходит до сознания[210]
Иными словами, умозаключение есть форма мысли, возникающая на этапе, предшествующем осознанной умственной деятельности. Опережая суждение, оно, умозаключение, определяет его характер; операция отрицания в этом случае начинается с подведения менее общего понятия под понятие более общее.
Рассматривая отрицательное суждение как результат силлогистического умозаключения, Васильев настаивал на вторичности, несамостоятельности этих суждений. Аргументация в пользу данного положения, развитая Васильевым в статье «Логика и металогика», опирается на его «полу- психологистские» установки. Утверждая онтологический характер только некоторых логических формул, Васильев подчеркивал психологическую, субъективную обусловленность отрицаний. Отрицание для русского логика — лишь негативная оценка субъектом суждения об объекте, а потому оно увязывалось Васильевым только с человеческим мышлением. Здесь можно усмотреть сходство Васильевских рассуждений с выводами Флоренского: ведь понятие как основа логики отвергалось отцом Павлом, видимо, в силу его отвлеченного, неконкретного характера. Религиозная философия говорит в таких случаях о немощи человеческого мышления, неспособного избежать ошибок— следствий неверного анализа и обобщения фактов. Результатом ошибок являются неверные понятия (фантастические логосы). Без отрицания этих логосов — побочных продуктов человеческого мышления — постигающий мир субъект обойтись не может.
Н. А. Васильев в своих работах не указывал явно на связь между идеей социальной конфликтности, присутствующей в мире, и предлагаемой им «воображаемой логикой». Однако косвенно эта связь прослеживается именно в упомянутой второй большой статье ученого, посвященной идеям паранепротиворечивости[211]. В ней, если говорить языком философии, речь идет о вопросе, допустимы ли противоречия в кантовском мире «вещей в себе».
Отметим, что данная проблема интересовала современников Васильева — русских неокантианцев, в том числе и тех, которые разрабатывали логику отношений. Эти исследователи пытались выяснить, мыслима ли контрадикторное™ в ноуменальном мире — т. е. в мире объектов «самих по себе». Один из представителей данного направления— уже упоминавшийся нами И. И. Лапшин давал на вопрос о допустимости противоречий положительный ответ. Согласно концепции неокантианцев, ноуменальный мир стоит за всеми явлениями природы и общества, т. е. в том числе и за явлениями социальными, охватываемыми, как полагал Васильев, на самой высокой ступени абстракции — философией истории, и более низком (и тем не менее абстрактном) уровне — так называемой «сравнительной историкой»; последняя занимается фиксацией сходных явлений, происходящих на совпадающих этапах развития различных культур-. Между тем абстрактные объекты, которые вводит в рассмотрение наука, не относятся к ноуменальному, трансцендентному миру — они принадлежат миру явлений. Не стоят ли за социальными противоречиями ноумены А и не-А? Мы не можем дать ответа на этот вопрос, но обязаны допустить правомерность его постановки.
<< | >>
Источник: Бирюков Борис Владимирович. Трудные времена философии. Юрий Алексеевич Гастев: Философско-логические работы и «диссидентская» деятельность. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ»,2010. — 160 с.. 2010

Еще по теме О неокантианских идеях в русской логике:

  1. О ПРОСТЫХ ИДЕЯХ И СЛОЖНЫХ ИДЕЯХ
  2. 2. 3. МЕСТО ЛОГИКИ СТОИКОВ В ИСТОРИИ ЛОГИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ: ОТНОШЕНИЕ К ЛОГИКЕ МЕГАРЦЕВ, АРИСТОТЕЛЯ И К СОВРЕМЕННОЙ ФОРМАЛЬНОЙ ЛОГИКЕ
  3. Логико-смысловой анализ текста § 227. Языковые средства передачи логико-смысловых отношений
  4. ТРЕТИЙ РАЗДЕЛ УЧЕНИЕ ОБ ИДЕЯХ
  5. 2. РУССКАЯ ПРАВДА 2.1. РУССКАЯ ПРАВДА КРАТКОЙ РЕДАКЦИИ (по Академическому списку) ЗАКОН РУССКИЙ
  6. 2.3 Философия языка "Трактата": логика языка versus логика мышления
  7. Учение об идеях
  8. [О неясных и путаных идеях]
  9. Глава вторая О ПРОСТЫХ ИДЕЯХ 1.
  10. Глава двенадцатая О СЛОЖНЫХ ИДЕЯХ
  11. [О достоверном знании при смутных идеях]
  12. Глава тридцатая ОБ ИДЕЯХ РЕАЛЬНЫХ И ФАНТАСТИЧЕСКИХ
  13. § 43. Диалектика или учение об идеях
  14. плотин ОБ УМЕ, ИДЕЯХ И СУЩЕМ (5V 9)
  15. В.С. Волошина. Домашняя работа по русскому языку для 10-11 классов к пособию «Русский язык.:, 2003
  16. ГЛАВА V ОБ ИДЕЯХ ВЕЩЕЙ, НЕ ДОСТУПНЫХ ЧУВСТВАМ
  17. Глава первая ОБ ИДЕЯХ ВООБЩЕ И ИХ ПРОИСХОЖДЕНИИ
  18. План трактата Об уме, идеях и сущем (5 V 9) 1.
  19. Глава пятая О ПРОСТЫХ ИДЕЯХ ОТ РАЗНЫХ ЧУВСТВ