загрузка...

АНАЛИЗ ИНТЕРВЬЮ № 1

  Инна Чурикова: «Земфира мне меня напоминает».
О девочке из «Тиля» и стриптизе1
Перед нами интервью-портрет. Интервью разбито на подзаголовки. Это удачная находка, так как текст довольно объемный и читатель может потерять интерес к чтению.
Заголовок интервью представляет собой немедленную идентификацию, сразу понятно, кто является собеседником. В заголовке содержится цитата из текста интервью, которая привлекает внимание читателя. Подзаголовок в данном случае не совсем уместен и корректен. Неуместность заключается в том, что автор не дополняет заголовок, а затрудняет понимание его смыслового назначения.
Это было в далеком 1974-м. В Ленкоме, после репетиции спектакля «Тиль», столкнулся с необыкновенно скромной и юной особой, которая бережно, как мадонна, держащая двух грудных детей, несла две электрогитары. Остановилась и, пропуская меня, с ужасно стеснительной улыбкой и восторженными заоблачными глазами сказала мне, совершенно незнакомому человеку: «Здравствуйте». — «Здравствуйте», — машинально ответил я, приняв ее не то за уборщицу, не то за кроткую костюмершу, помогающую музыкантам из «Аракса» убирать со сцены инструменты после репетиции. Ужбольно неброско и даже бедно была она одета. Впрочем, длинное блеклое платье очень соответствовало моде того времени. Встречу эту я запомнил, кактеперь оказывается, навсегда.
Захожу как-то в комнатку, где репетировал «Араке». Захожу, а там вовсю пьют пиво. И с ними та самая «уборщица», что помогала носить гитары. Знакомят: «Это Инна». Я и предположить не мог, что эта Инна особенная...

Представляют меня: «Наш поэт. Авангардист!» А она: «Да-а-а??? Ухты!!!» Ну, и глаза во все лицо сделала. А потом медленно, чуть задыхаясь, сказала, раскачивая головой: «Оч-чинь приятно...» И улыбнулась.
Девочка из романтического и легендарного спектакля о Тиле Уленшпигеле. Девушка в длинном платье из небесно-синего ситца...
С того дня я стал здороваться с нею только с благоговением и только на «Вы». Еще бы! Она с космической скоростью превращалась из лучшей киноактрисы нашумевших фильмов «Начало» и «В огне брода нет» в современное чудо русского театра. После той встречи остался в памяти только один ее рассказ. А началось все с того, что Шах (Шахназаров — руководитель «Аракса») предложил, чтобы я зачитал свою по эму «Стриптиз». «А у нас, когда мы были студентками, тоже был... свой стриптиз,— неожиданно сказала Инна. — Мы с девчонками в общежитии, когда веселились, дурачились и сходили с ума... на столах... задирая платья по самое некуда!!!» ...Кстати, то бедное блеклое платье, в котором я ее увидел впервые, оказалось одеянием Неле, в которую Она всякий раз воплощалась, выходя на сцену в спектакле «Тиль» ...А здоровалась Она (как потом выяснилось) так стеснительно и восторженно... со всеми!
Частые встречи и разговоры в 74-м, 75-м, 76-м и 77-м... сменились полосой сплошного невидения. И вот, как говорится, спустя четверть века мы встретились снова.
Лид представляет собой очень субъективный рассказ автора. Такой лид больше соответствует жанру очерка, где авторская точка зрения важна. Здесь же она выглядит неуместно, тем более что речь дальше пойдет о другом. В данном случае лид не предваряет интервью, а является отдельным повествованием, лирическим отступлением. Создается впечатление, что журналист демонстрирует читателю свою причастность к интервьюируемому. Также лид необоснованно затянут.
О пустоте и душе русской Что у нас нового? Да все как обычно. Живем, работаем, играем, репетиции, съемки, обсуждаем: кто и что сделал... Вот Глеб фильм снял про венценосную семью Романовых. Правда, сама я в нем не снималась.
Основная часть интервью начинается с ответа на общий вопрос: «Что у вас нового?», который журналист в тексте не привел. Такой вопрос не всегда предполагает развернутый ответ, так как не является конкретным. Интервьюируемый вданном случае отвечает размыто, вспоминая, что нового произошло. Кроме того, в этом случае из л идя, следует, что автор не виделся с собеседником несколько лет и такой вопрос может подразумевать ответ: «что нового произошло за эти несколько лет».
Интервьюируемый упоминает о новом фильме. Интервьюер задает дополнительный провокационный вопрос, которым льстит собеседнику. Он вызывает подробный ответ интервьюируемого. Однако в своем ответе собеседник уходит в сторону, рассказывая подробности личной жизни. Журналист его не останавливает, так как собеседник может закрыться. Если верить рейтингам, народ фильм на кассетах хорошо покупает. В этом, говорят, и ваша заслуга. Во всяком случае ваше имя в титрах точно играет какую-то роль...
Ну, это уж слишком... Я, конечно, с сыном как могла помогала Глебу выстраивать диалоги и какие-то сцены, но то, что он взял меня и Ваню в соавторы сценария, это только его решение. Я не претендовала на это. Пыталась даже отговорить Глеба. Но последнее слово было за ним. Около десяти лет семейной жизни отдано этому фильму. Только Глеб знает, как мы всей семьей переживали бумажно-бюрократические и денежные муки рождения этого фильма. Глеб еще и поэтому решил, что он вправе назвать нас своими соавторами... Знаете, если мной и Ваней этому фильму отданы десять лет жизни, то самим Глебом — чуть ли не вся жизнь. Он еще маленьким мальчиком проникся этой темой. Он в детстве жил в том городе, где расстреляли царя и его невинных детей. Как-то, гуляя с бабушкой, а случилось это, когда Глеб еще не ходил в школу, — он шел мимо дома Ипатьевых и вдруг услышал чьи-то жуткие слова о случившемся страшном кровопролитии, услышал, как страшно убивали здесь беззащитных детей только за то, что их отцом был царь. И Глеб на всю жизнь заболел той трагедией. Носил в себе. И когда пришло время, когда это стало безопасным, в годы перестройки, заразил этим и нас с Ваней. И мы загорелись помогать ему. Он хотел, чтобы этот фильм воспринимался как общее покаяние за то, что наши предки сделали с царем и его детьми... Я уверена, Глебу удалось разгадать главную тайну царя. До сих пор о характере Николая судили в основном по его дневникам. А дневники у него какие-то невыразительные. Бездарные дневники. Он совершенно не умел писать так, чтобы это передавало его «я». И величайшая удача Глеба, что ему удалось обнаружить этот «недостаток» царя и... сделать вывод, что Николаю II удавалось быть самим собой только в одиночестве. На людях он не умел быть самим собой. А был он исключительно интеллигентный, исключительно мягкий человек. И то, что происходило как бы от его имени, в действительности не было отражением его «я»... Глеб пытался показать это еще в фильме «Мать» по роману Горького, которого преступно искажали в советские времена, а сейчас вообще исказили до неузнаваемости. Сделали из по-настоящему великого писателя какого-то основоположника соцреализма. И тем самым оттолкнули от него большого читателя. А Горький — это ведь гений! Не меньше... чем Чехов... гений! Они, так сказать, поднимают нас на одну гору, но с разных сторон. Вот так... Только, мне кажется, я не смогла вам самое главное высказать, потому что мы так неожиданно заговорили об этом. Смогла сказать только то и только так, как это сразу пришло в голову. И вот я боюсь, что вы теперь можете это не так, как надо, отразить. Мне этот разговор как-то не нравится. Выходит ка- кая-то глупость: я и фильм... тогда как этот фильм не мой, а Глеба. И потом, я боюсь, чтобы вас не захлестнуло косноязычие, чтобы не получилось что-то невнятное... А фильм вы, кстати, смотрели? Нет, не смотрел. Обязательно посмотрите! Это лучшее, что Глебу удалось... (Она осеклась.) Что это я тут нахваливать взялась... собственного мужа?.. Ну... мне кажется, очень получилось. Да вы сами убедиться можете. Сходите. Не пожалеете.
...Что такое успех в нашей жизни? Вот Глеб снял гениальный фильм. Магическое действие производит его картина. Магическое. А пишут про нее... хрень какую-то. Я просто не знаю, о чем думают, когда такое пишут. Его картины вообще обгоняют время. Но... Как хорошо, что появилась именно эта его картина. А то искусство у нас... какое-то суетливое стало. Большинство суетится перед зрителем так, как будто на рынке подыгрывает клиенту. Ни достоинства, ни простоты. Ни лучезарности. Ниче-

го. Сплошная суета и демонстрация денег: у кого громче по деньгам! Не по искусству. По деньгам! Все какая-то, понимаете, хрень. Это плохое слово. Хрень. Но как по-другому это назвать, если действительно вокруг почти сплошная хрень?! И на этом фоне такого великого достоинства и простоты этот фильм! Это не потому, что я его жена. Нет. Я во многих его картинах снималась, но эта —лучшая...
Интервьюер в данном случае выглядит неподготовленным, так как беседует о фильме, который он не смотрел. Эту часть текста можно было сократить, но автор ее оставляет, так как интересен комментарий собеседника. Следующий абзац, хотя и продолжает тему, выбивается из контекста. В устной речи это уместно, в письменной смотрится безграмотно. Поэтому автору следовало бы отделить эти два абзаца дополнительным вопросом.
Ответ собеседника слишком подробен, его можно было сократить. Четыре раза повторяется слово «хрень», которое является ненормативным в лексике русского языка. Но это слово характеризует отношение интервьюируемого к предмету речи. Было бы достаточно одного раза для его употребления. Вы считаете, что эта лучшая? Почему? Лучшая! Лучшая! —снова вспыхнула Инна. — Посмотрите! И вы поймете меня... Почему? Это вечное «почему»! Э-э-эх. Когда-то, откровенно говоря, ходили под начальством, а теперь — под рублем... Это еще хуже. Хуже. Потому что талантливые сидят — ничего не делают. А те, кто умеет толкаться, снимают. Да вы сами посмотрите на все. Неужели вы не видите, как во всем подражают. Подражают! Слова заимствованные. Музыка заимствованная. Изображение заимствованное. Не успели оглянуться, а уже и у нашей молодежи... клиповое сознание. Пустая и страшная одинаковость. Высший стандарт пустоты! И все быстренько, быстренько, быстренько так. Когда я вижу американское кино... хорошее, когда я вижу в нем паузу, я не верю своим глазам, я думаю: «Боже! Как? Это не англичане? А-а-ах... Неужели американцы? Значит, есть у них еще хорошие режиссеры, а не только те, у которых все бегают-бегают, все время чего-то взрывают, убивают одного за другим; думать ни о чем не надо, погружаться в себя не надо, все заранее ясно. Обязательно будет огромный амбар. Обязательно будут носиться по всем лестницам, драться, стрелять и... обязательно упадут в какую-то жидкость...»
Я вот что думаю: «Может быть, это только нам показывают такие дурные фильмы, а в Америке их не показывают?!»
Однако ведь есть еще то, про что говорят: «русская душа»! Этожне просто говорят.
Интервьюер задает уточняющий вопрос. Однако формулировка его не совсем корректна, так как его можно понять двусмысленно. В зависимости оттого, с какой интонацией вопрос задается. Лучше сформулировать так: «Почему вы считаете, что это лучшая картина?» Но, учитывая, что автор не смотрел фильм,
о              котором идет речь, вопрос выглядит неуместным. Что и звучит в ответе собеседника: «Посмотрите! И вы поймете меня...»
Интервьюер сохраняет стилистику речи интервьюируемого. Это помогает читателю «услышать» речь актрисы, «увидеть» ее эмоциональность. Речевые повторы: «Слова заимствованные. Музыка заимствованная. Изображение заимствованное», «И все быстренько, быстренько, быстренько так» усиливают

эмоциональность. Но такие повторы, как: «Когда я вижу американское кино... хорошее, когда я вижу в нем паузу, я не верю своим глазам, я думаю», следует убирать из текста. Это речевая ошибка в письменной речи. Необходимо также корректировать синтаксическую конструкцию предложений. Например: «Значит, есть у них еще хорошие режиссеры, а не только те, у которых все бегают- бегают, все время чего-то взрывают, убивают одного за другим; думать ни о чем не надо, погружаться в себя не надо, все заранее ясно» — из этого предложения можно сделать два.
Интервьюер задает уточняющий вопрос. Ответ собеседника интересный, неожиданный. Но его следовало подкорректировать, так как собеседник мыслит образами, которые рождаются по ходу ответа. Лучше было бы убрать предложение: «Я отсюда выросла», «Я этого точно не знаю».
Часто в тексте ответа собеседника присутствует речевой повтор местоимения «я». Например: «Я себя чувствую очень русским человеком. Но не кичусь этим, как это у нас делают некоторые патриоты. Просто я хорошо осознаю, что без этой земли, без этого языка, без этого воздуха я ничто! Я могу петь только нашу песню. Я только здесь могу быть актрисой». Данный повтор не является особенностью речи интервьюируемого, поэтому его можно убрать.

Об одиночестве и смехе А вы помните, как впервые пришли в Ленком, как волновались, начиная первые репетиции «Тиля»? Вы и до сих пор каждый раз волнуетесь, когда начинаете репетировать? Волнуюсь. Иногда даже до беспамятства! Ноги трясутся, когда выходите на сцену с чем-то новым? Ну... не знаю. Ноги — нет. Да и вообще меня не трясет вот так (стоя показывает дерганье из стороны в сторону. — Авт.). Но что-то внутри, конечно, происходит. Может, какая-то внутренняя дрожь есть, напряжение, сдерживание, что ли, неуверенность даже, пока не почувствую, что все начинаю делать не задумываясь, будто все это именно со мной происходит и не когда-то, а сейчас. И вот от этого, насколько оно сейчас, все и зависит! Как только это произошло, все — я вошла в роль. А в детстве вам кем хотелось быть? Сразу актрисой? Ну нет. Машинистом, как мой сын, конечно, я не хотела быть. Это точно. Ха-ха- ха. Наверное, все-таки сразу актрисой... Потому что еще маленькой девочкой я себе фантазировала какую-то жизнь. Все время бродила в одиночестве. Игрушками играть не любила. Может быть, потому, что их и не было. Бедно мы жили. Ну, моя мама старалась, конечно, что-то делать. Она была научным сотрудником и выращивала какие-то цветы, злаки. У нас в Чашникове (мы с ней жили под Москвой, по Ленинградке) был барак, одноэтажное деревянное здание. Вот там мое босоногое детство было. Вот там я долгие часы проводила в совершенном своем одиночестве. Фантазировала себе какую-то другую жизнь. А вокруг все засеяно было мамиными цветами. У нас было две комнатки, печка. А по соседству жил сапожник, которому я все время приносила мелочь. Насобираю по монетке в копилку и иду к нему. Он отсчитает мне рубль пять еще на те, на сталинские деньги, и я с ними бегу в магазин. Столько стоили сто грамм кофейных подушечек. А в них была какая-то удивительно вкусная молочная начинка. И вот, когда заворачивали эти мои сто грамм в маленький кулечек, счастливей меня человека не было!

...Во многом формировала меня литература. Но формировали меня и лучшие люди театра, и, как это ни покажется странным, разъевшиеся на культуре начальники. Не вникая в то, как и чем я живу, они махом решали за меня, что я должна делать. А потом спрашивали: «Откуда у нас берутся инакомыслящие?» Да они сами авторы нашего инакомыслия. Они сами своим подходом толкали на инакомыслие даже таких, как я,у которой репрессированных в семье не было. Помню, как в запрещенные годы, возвращаясь с западных гастролей, в коробке с конфетами везла Ахматову— «Реквием» и неизданные у нас «Четки». Очень любила читать. Чтение когда- то было единственной моей отдушиной. Теперь я читаю редко. Но это не означает, что я разлюбила чтение. Просто...Теперь у меня почти каждый день спектакль. А чтобы играть, я целый день ничего не должна делать. Ни-че-го. И знаете почему?.. После каждого спектакля физически чувствую такую слабость, словно сутки пахала. Поэтому обязательно должна прийти в себя и набраться сил. Конечно, и внутренне настраиваюсь и готовлю себя перед очередным выходом на сцену. Но это не главное. Главное — восстановить обычные силы. Чтобы были силы играть снова. Одним словом, я арестована работой! Какое уж тут чтение.
...По-прежнему безумно люблю слушать и напевать Утесова, — говорит Инна и начинает тихим своим голосом повторять все залихватские повороты утесовской песенки: «У меня есть тоже патефончик...» — Однако стать тем, кем я стала, мне помог именно Глеб Панфилов. Он меня, можно сказать, родил, воспитал и вывел в люди!!! В детстве очень нравилось мне смеяться, но чаще всего я была задумчивая, хотя плакать не любила. Веселый ребенок. Одиночество мое не мешало мне быть веселой. Ха-ха-ха.
Автор задает два вопроса в одном. Поэтому получает неполный ответ только на второй вопрос. Затем он задает уточняющий вопрос, в котором содержится подсказка ответа, и собеседник дает уже более развернутый ответ. Однако его можно было сократить, так как ничего нового интервьюируемый не сказал.
Так же следовало поправить стилистику, не характерную для письменной речи. Например, следующие предложения построены не верно: «Может, какая- то внутренняя дрожь есть, напряжение, сдерживание, что ли, неуверенность даже, пока не почувствую, что все начинаю делать не задумываясь, будто все это именно со мной происходит и не когда-то, а сейчас. И вот от этого, насколько оно сейчас, все и зависит! Как только это произошло, все — я вошла в роль». В устной речи это не является ошибкой, на письме такие предложения необходимо исправлять. Например, так: «Может, есть какая-то внутренняя дрожь, напряжение, даже неуверенность. До того момента, пока я не почувствую, что все начинаю делать не задумываясь, будто не со мной происходит. Как только это произошло, все — я вошла в роль».
Автор снова задает два вопроса в одном. Интервьюируемый отвечает на вопросы подробно, переходя от одной темы к другой. Поэтому при редактировании интервью можно было вставить в текст вопросы, логически вытекающие из темы беседы.
В разговоре, вспоминая свое детство, собеседник смеется. Автор интервью неуместно передает его смех: «Ха-ха-ха». Лучше было бы сделать общепринятую в журналистике ремарку: «(смеется)». Я долгие годы видел вас за кулисами театра... Ну и че? Разве я была не веселая?

Автор собирается задать вопрос, но не успевает, так как собеседник задает ему встречный вопрос. В предложении «Ну и че?» «че» — просторечие, которое можно было заменить на слово «что», но тогда исчезла бы оригинальность речи собеседника. Журналист отвечает на вопрос и задает дополнительный, на который получает неполный ответ.
Следующая часть интервью начинается с ответа, в связи с чем нарушается общая структура текста. Идет неуместно длинный монолог интервьюируемого. Его можно было сократит, так как он выбивается из всего контекста интервью. Нет! А сейчас как? Смеетесь или плачете чаще? Ой нет. Плачу я редко. Плачу от обиды, но не оттого, что что-то, так сказать, по голове ударило.
Толкование сновидений Я много думаю. А когда много думаешь, встают проблемы. В моей жизни очень много проблем. Знание всегда дает осознание тяжести жизни, но... я бываю счастлива. Да. Мои размышления не всегда радостны. Для меня они одновременно и печальны. Над вымыслом я могу слезами облиться... и от радости, и от печали, потому что у каждого явления я сразу вижу другую сторону и ничего сделать с этим не могу. Но все равно я люблю жизнь. Я очень люблю жизнь, хотя понимаю, что это временная величина... Боюсь ли я смерти? С некоторых пор я приучаю себя к мысли, что это должно быть... Но тем не менее в любой ситуации, если она случается, например, с мамой, с ее здоровьем или с моими близкими, — у меня возникает испуг. И насчет себя — тоже испуг. Я очень часто думаю об этом. Y меня работа такая. Все измеряется этим. Все идет по грани между жизнью и смертью. Это не вечно мучащая меня мысль, но она во мне все время присутствует.
Вот дорогая Сарра моя — из чеховского «Иванова». Ведь ей совсем не много лет, а перед ней — неминуемая гибель. Когда я ее играла, мне сны снились... Особенно два сна запомнились. Первый сон. Стою я в очереди, а очередь эта — за смертью. Очередь на умирание. Стоят три кровати. На двухуже умирать начали, а я в очереди на третью, но на ней лежит какая-то бабушка и умирать не собирается. Как в больнице лежит: встанет, походит и опять ляжет. А я в очереди на ее место. И дождаться не могу, когда же и она начнет умирать. И вот наконец она умерла. Только ее вынесли — я мигом на ее место. И так мне хорошо стало. Такое сразу облегчение... Второй сон еще ужаснее. Пришла я в театр, а он пустой. Пришла и захотела сесть в кресло. Но как только я попыталась сесть — кресло превратилось в крест. Я — на другое. И оно... стало крестом. Я — на третье, четвертое, пятое... И все кресла стали крестами. Я заметалась. Выскочила на улицу. Но куда ни ступлю — вырастает крест. Я побежала. И вся земля начала прорастать крестами. Меня охватил ужас: вся земля была в крестах. А под ними повсюду лежали ушедшие люди. И я словно наступала на них... И это был такой ужас. Эти сны снились мне, когда я играла Сарру. Я играла, как она умирает, как она, неизлечимо больная, мучительно медленно страдает и с каждым шагом своим неотвратимо уже... движется к смерти. И я тоже раз за разом думала об этом. Потому что человек уходит... Человек держится за жизнь, но человекуходит, потому что он безнадежно болен. И вот во снах я переживала все это: «Что такое безнадежная болезнь? Что такое смерть? И почему вместе со всем этим такое яростное желание держаться за жизнь?» Моя Сарра постоянно
заставляламеня об этомдумать. А вот Филумена Мартурано моя... из«Города миллионеров»... не заставляет меня думать об этом, потому что она другой человек. Человек здоровый. И прежде всего внутренне здоровый. И все это жизнь! И все это смерть! Знаете, Инна, а я побывал на том свете. Что-то с сердцем случилось? Да. С сердцем. Пришел в поликлинику, а там, как потом выяснилось, был сломан прибор, который измеряет давление. Врач как схватилась: «Ой! У вас сумасшедшее давление». И сразу мне препарат, дающий резкое снижение... Y меня верхнее с нижним сравнялось. И я умер... Наверное, минуты три был на том свете. Уби-и-йцы... Чем же они вас напоили? ...Не знаю, как уж меня оживили, но затем дали вот эту бумажку, где сделали даже описание моего трупа. Ой... не показывайте. Я и так верю. А зачем дали эту бумажку? Если вдруг еще раз такое случится, чтобы знали, что нужно со мною делать. Вы уж не потеряйте ее! Какие уби-и-йцы... Кстати, умирать было не страшно... и даже приятно. Почему? Да потому, что, когда умираешь, первым делом нервы отключаются и... невыносимые физические страдания уходят. Вот это и приятно. Возвращаться же к жизни тяжело... Воды! Дайте мне воды. Мне что-то плохо становится... Но что было с вами дальше? Был ли свет? Никого и ничего там нет! А мне все-таки очень хочется верить, что там что-то есть. Жизнь настолько коротка, что я буквально чувствую, как она несется и... с активным ускорением. Это я чувствую. А сколько жизней уже прошло, промчалось через мою жизнь! Жизнь Фаины Георгиевны Раневской, Анатолия Васильевича Эфроса, Евгения Павловича Леонова, Володи Высоцкого, Гриши Горина. Жизнь Ларионова, совсем недавно ушедшего от нас Севочки... Наконец, жизнь бесконечно дорогой мне Софьи Абрамовны Швейцер. Я по ней очень тоскую. Мне ее очень не хватает. Она так сердечно, так искренне ко мне относилась, что мне теперь ее не хватает, как, может быть, человеку, лишившемуся зрения, не хватает глаз. Я чувствую себя перед нею в долгу, потому что не ответила ейтемже. Все я набегу. Все переносила на потом. И вот... дооткладывалась. Этому нет и не будет уже прощения! Она болела. Я приходила к ней. Но надо было быть с нею чаще. Ведь жили-то мы в одном доме. Когда я заходила к ней, она радовалась мне, как, быть может, никто. Это было по-другому, чем мама, но она тоже была очень родная.
А Танюшка Пельтцер... Как хорошо она ко мне относилась. До слез хорошо! Вот масштабный человек...
Этот диалог между журналистом и интервьюируемым является личной беседой, поэтому неуместно и некорректно было его оставлять в тексте интервью. К тому же читателю интересен собеседник, а не корреспондент. Автор пытается беседовать с интервьюируемым на протяжении всего интервью на равных. Однако у него это не получается, так как такого рода беседа может состояться в том случае, если собеседники общались друг с другом неоднократно.
А вы себя масштабной чувствуете? Не-а, — расплылась в своей заразительной улыбке Инна. — Хи-хи-хи. Тут никто не даст тебе и подумать, что ты великая. Обязательно: оп-оп-оп. Какую-нибудь глупость сразу накатают... или чего-нибудь еще. Э-э-э... Не переживайте. Относитесь как Пушкин: «Хвалу и клевету приемли равнодушно, И не оспоривай глупца». Да-а-а. «Поэт! не дорожи любовию народной. Восторженных похвал пройдет минутный шум; Услышишь суд глупца и смех толпы холодной...» — перед последним словом Чурикова сделала паузу и произнесла его с особым выражением.
Журналист задает заключительный вопрос, ответ на который можно было перефразировать и сократить. Например: «Не-а, — расплылась в своей заразительной улыбке Инна. — Никто не даст тебе и подумать, что ты великая. Обязательно какую-нибудь глупость сразу накатают или чего-нибудь еще...»
В заключение автор удачно предлагает цитату из стихотворения Пушкина, которую подхватывает собеседник. Уместен здесь и авторский комментарий, заканчивающий интервью «на высокой ноте».

ПРИЛОЖЕНИЕ 2
<< | >>
Источник: Кодола Н. В.. Интервью: Методика обучения. Практические советы: Учеб. пособие для студентов вузов . — 2-е изд., испр., перераб. и доп. — М.: Аспект Пресс. —174 с.. 2011

Еще по теме АНАЛИЗ ИНТЕРВЬЮ № 1:

  1. АНАЛИЗ ИНТЕРВЬЮ № 2
  2. ЗАПИСЬ И АНАЛИЗ РЭТ- ИНТЕРВЬЮ
  3. АКТУАЛЬНЫЕ ИНТЕРВЬЮ
  4. ИНТЕРВЬЮ КАК ТЕКСТ
  5. Интервью (2)
  6. Интервью (1)
  7. Практические задания по главе «Интервью (1)»
  8. Интервью
  9. ГЛАВА 1 ИНТЕРВЬЮ КАК ЖАНР
  10. ОБСУЖДЕНИЕ ИНТЕРВЬЮ С МИСТЕРОМ С.
  11. 6.4. Практические особенности инструментария контент-анализа газетных СМИ, описания и анализа результатов
  12. Упражнение 1. Публичное интервью
  13. Интервью в постсоветской журналистике