Эволюция мировоззрения Страхова


В отечественной литературе существуют различные трактовки мировоззрения Страхова. Так, например, Б.В. Яковенко, характеризует его как «выдающегося философского публициста и литературного критика, отличавшегося глубокими славянофильскими симпатиями, работавшего прежде всего в области философии природы; он также не дал целостного и систематического изложения своего мировоззрения.
Наиболее точно его мировоззрение можно охарактеризовать как гегелевски оформленный органический спиритуализм теистического направления» . Эта красиво сформулированная фраза, к сожалению, не подтверждается соответствующим анализом и синтезом философских, научных и литературных взглядов Страхова, которые всегда были переплетены между собой и пронизывали друг друга.
Более подробно воззрения Страхова на мир и человека рассмотрел Н.Я. Грот. «Из сделанного нами очерка воззрений Страхова на отношения духа и вещества, души и тела, - писал он, - с достаточной ясностью вытекает, что воззрения эти были совершенно оригинальными и самостоятельными, и что подвести их под какую-либо из известных схем философских учений об этом предмете едва ли возможно. Страхов был, несомненно, идеалистом, но совершенно своеобразного вида». И далее: «Н.Н является почти скептиком- мыслителем, наклонным к некоторому особому, если можно выразиться, рациональному мистицизму, - к признанию, что в этой высшей области знания мы стоим лицом к лицу с некоторою тайной, с непостижимым. Поэтому он неоднократно говорит о границах «рационализма», о невозможности провести его до конца, о пределах самой науки, и по этой же причине Н.Н. Страхов не только вполне верует в Высшее начало, в Бога, но даже остается христианином, сочувствующим православию - не в узком значении «церковника- ритуалиста», а в самом широком философском смысле, в котором многие крупные мыслители и философы считали себя христианами и признавали особый смысл за тем вероисповеданием, которое стало для них «национальною формою» религиозного богопочитания»[27]. Характеризуя практические воззрения мыслителя на жизнь человеческую и ее значение, Н.Я. Грот писал: «При таком взгляде на жизнь человеческую, вынесенном из житейского опыта, а не из одного только теоретического размышления, едва ли кто-нибудь усомнится в том, что Н.Н. Страхов имел вполне законное право попытаться совместить в своем миросозерцании прирожденный и свойственный его уму светлый рационализм с естественною для каждого не только серьезно мыслящего, но и глубоко чувствующего человека верою в непостижимость коренной основы жизни, - философскую трезвость мысли и диалектический метод мышления с искреннею, но своеобразною религиозностию» . Приведенные оценки мировоззрения Страхова имеют в основном общий характер. Важно также учитывать, что своеобразный идеализм Страхова сочетается с признанием реальности вещественного мира и объективности пространства и времени, выступающих формой его существования. Именно поэтому В.С. Соловьев обвинял Страхова в материализме, что не вполне правомерно.
Вопрос об эволюции мировоззрения Страхова не только не прояснен в нашей литературе, но даже не поставлен во всей его полноте. Сложилось даже представление, что мировоззрение Страхова не испытывало влияние окружающей социокультурной среды. Характерным является высказывание по этому вопросу В.В. Розанова, считавшего, что на протяжении почти полувека знамя, которое нес этот писатель, оставалось одно и то же. Он утверждал, что отличительной особенностью Страхова являлась совершенная неизменяемость его духовного образа и неподатливость литературного положения. В качестве одного исключения он называет отношение философа к теории Ч. Дарвина. «За этим небольшим исключение, - пишет далее В.В. Розанов, - мы находим взгляды г. Страхова не изменившимися на протяжении почти полу-века, и если статьи свои, написанные 20-30 лет назад, он издает теперь, то потому, что они ничего не утратили в его глазах в своей истинности; но общество, которое было неблагоприятно настроено для принятия его идей в моментах их появления, изменилось до неузнаваемости, и в лице «детей» своих, в 80-90 гг., с живым вниманием приветствует писателя, которого не хотело знать в лице «отцов», в 60-70 годы»[28]. Таким образом, по В.В. Розанову, мировоззрение Страхова не изменилось, а изменилось лишь само общество, в котором он жил. С этим вряд ли можно согласиться. Поэтому требуются значительные усилия для осмысления философской эволюции Страхова, которая является весьма сложной и противоречивой.
Одну из первых попыток определения эволюции взглядов Страхова предпринял Э.Л. Радлов. В литературной деятельности этого мыслителя, продолжавшейся около 40 лет, он выделяет три периода: «Тридцать восемь лет провел Страхов в литературной деятельности, которую можно подразделить на три периода»[29]. Первый, самый значительный период, который он называет временем увлечений, заканчивается в 1863 г. В это время «Страхов успел высказать свои принципы и начертать общие основы миросозерцания, которого он держался» . Второй период продолжался до начала 80-х годов. Он явился завершением и пополнением первого. В общих чертах миросозерцание Страхова уже сложилось, но требовалось разобраться с деталями. Третий период связан с изменением течения идей в обществе и общественного мнения к Страхову. С внешней стороны он является самым счастливым, поскольку писатель получил признание.
За четыре десятилетия непрерывной мыслительной деятельности мировоззрение Страхова, конечно, эволюционировало. Как справедливо отмечает Н.Я. Грот, «чтобы уяснить себе миросозерцание Н.Н. Страхова, нужно знать его корни»[30]. В письме Л.Н. Толстому от 29 октября 1894 г. он писал: «Помню, когда мне было 13 или 14 лет и я стал уже думать о том, чего от нас требует религия, я пришел к мысли, что должно быть в нее никто не верил вполне, не верил от Христа и до наших дней. Это меня ужасало и удивляло. Если нам предстоит с одной стороны рай, а с другой ад, то не ясно ли, что только об этом нужно и думать, что нужно все бросить и спасаться, как спаслись отшельники, из которых иные верно одни только и спаслись. Но тогда не было бы всемирной истории, прекратились бы всякие труды, войны, государства и т.д. И значит ни один из великих людей, которых восхваляет история, в рай и ад не верил. Это было мне совершенно ясно, но моей веры не поколебало; напротив, я стал молиться и поститься до обмороков. Долго и мучительно я боролся, пока наконец не сбросил с себя гнета, пока не проснулся от кошмара, и, к несчастию, тогда покачнулся в противоположную сторону»[31]. Это означало начало его перехода от теоцентризма к пантеизму и антропоцентризму в области мировоззрения.
Поэтому поступление на естественный факультет было связано с кризисом мировоззрения Страхова, а не с попыткой изучить естественные науки для доказательства бытия бога, как это имело место, например, у представителей неотомизма. В последующем он придерживался пантеизма и антропоцентризма, хотя и не делал на этом акцента в течение всей своей жизни. Отсюда следует его «разделительная философия», движение к дуализму Декарта при внешнем сохранении определенных черт поведения и даже мышления, свойственных русскому духовенству.
Изменения отношения Страхова к православию были подобны эллипсу. Ощущается близость к христианству в юности и близость к нему в старости, а в промежутке - в классический период - отдаление, которое, однако, не стало столь значительным, чтобы нельзя было почувствовать тонкий флюид христианских настроений. В последние годы своей жизни он писал по этому вопросу вполне определенно. В разделе «О законе сохранения энергии», добавленном в 1890 году в работу «Мир как целое», Страхов утверждал, что «действительное познание, удовлетворяющее всем нашим запросам, должно исходить из этого разнообразия и необходимо приведет нас к Богу, укажет, что только в нем содержится смысл всякого бытия»[32]. При этом глубокое уважение к учению Христа, поднявшего человека над миром и поставившего его в центр этого мира, сохранялось у Страхова на протяжении всей его жизни.
Касаясь генезиса своего мировоззрения под влиянием естествознания и немецкой философии, Страхов отмечает два основных идейных источника. «Источником своих взглядов, - писал он, - я считал, во-первых, математические и естественные науки, которыми тогда занимался и истинный дух которых усвоил себе чтением, размышлением и некоторыми работами»; «вторым источником своих взглядов я считал Гегелевскую философию, - но не ее учение в каком-нибудь определенном виде, а ее методу, которую признавал как и теперь признаю, полным выражением научного духа»[33].
Представляет, на наш взгляд, определенный интерес анализ страховского пантеизма С.А. Левицким, который отмечает, что «в одном из писем Толстой упрекает Страхова в доле пантеизма, присущей его философии. Страхов, в ответ на это признает, что в период написания «Мира как целого» он был пантеистом, и, как бы оправдываясь, говорит: «мы не знаем другой науки кроме пантеистической». Однако, затем он добавляет, что теперь (писано в 1878 году) в центре его миросозерцания - не природа, а нравственный смысл жизни, и, в связи с этим, признается, что он многому научился у Толстого. Эта эволюция миросозерцания Страхова, - от натурализма (правда, и ранее - не-материалистического) к антропологическому морализму - совершилась, вероятно, не без влияния нравственной проповеди Толстого»[34].
В 80-е годы Страхов корректирует свое понимание пантеизма. В письме Л.Н. Толстому от 11 декабря 1886 г. он утверждал: «Конец же и цель всякого развития есть Бог, то самое, что есть и его источник. Все это у меня еще не совсем ясно, хотя крайние точки уже стали для меня совершенно незыблемыми. Все из Бога исходит и все к Богу ведет и в Боге завершается. Мы в Нем живем и движемся и существуем»[35]. При этом Страхов считал, что новый взгляд должен быть не ниже старого и удерживать всю долю истины, которая имеется в старом.
Можно также вполне определенно говорить о том, что его философские взгляды эволюционировали от гегельянства через пантеизм Спинозы к Канту и Декарту. Отсюда и его понимание времени как текущего назад, в прошлое, к «золотому веку» рационализма. Впереди рационализма, по мнению Страхова, тьма, но и отойти от него окончательно нельзя. Значит, нужно идти вперед, определяя его границы, постоянно расширяющиеся, и в то же время сохранять иррациональное, присущее душе. Но определяющая центральная интенция мира как целого и места в нем человека оставалась неизменной.
В первый период своей философской деятельности Страхов, как и многие вдумчивые естествоиспытатели, находился преимущественно на позиции пантеизма. По причине самобытности и фундаментальности своих философских размышлений Страхов вряд ли мог принадлежать к какой-то одной из традиций. И все же следует отметить, что под покровом теории «двойственной истины» - истины веры и истины разума - Страхов проводил свой пантеизм.
Эволюция его творчества - это эволюция пантеиста со всеми возможными добавками и наслоениями. Вспомним обращение к нему Ап.А. Григорьева: «Милый Спиноза!» . Такой подход допускал полную свободу исследования. В письме Л.Н. Толстому от 8 января 1873 г. Страхов отмечал, что при написании книги «Мир как целое» он «был ревностным пантеистом». «До сих пор однако же - отмечал он, - я приписываю пантеизму величайшую важность, как прямо противохристианскому движению, которым воодушевлено все умственное lt;движениеgt; развитие Запада, которое составляет душу немецкой литературы, которое дало немцам силу, недавно ими обнаруженную, и произведет еще огромные последствия. Корень пантеизма глубок неизмеримо. Нам неизвестна друга наука, кроме науки пантеистической» . В этом признании Страхова показана связь его пантеистических идей периода работы над «Миром как целым» с немецким пантеизмом. Однако эти идеи были характерны для Страхова и позже. Об этом свидетельствует письмо к нему К.Н. Леонтьева, который писал следующее: «Неужели Вы остановились на Православии в культурном смысле для других и на интимном пантеизме для себя?»[36].
Именно благодаря своему пантеистическому мировоззрению Страхов обращается к буддизму, поскольку в нем виден дух пантеизма. «Пантеизм, - писал в свое время Ф. Шлегель, - это система чистого разума, и постольку он представляет собой переход от восточной философии к европейской. Он льстит тщеславию человека и его косности»[37]. В свою очередь движение Страхова к восточной философии происходило от такой исходной точки зрения как пантеизм. В последние годы жизни в понимании Страховым святости имело место соединение христианства и буддизма. Об этом обстоятельно писал в свое время А.Л. Волынский: «Мы начали с Страхова и кончим им же. Параллель между буддизмом и христианством привела нас к следующему заключению: Страхов пренебрег теми выводами, которые должны быть сделаны из христианского учения о деятельной любви, о том, что вера без дела мертва, из метафизической идеи о воплощении духовного начала в различные формы жизни. Рассуждение Страхова есть рассуждение на христианскую тему под буддийским углом зрения»[38].
По поводу религиозных взглядов Страхова высказывались и другие его современники. Так, Э.Л. Радлов утверждал, что «не всегда легко установить основные понятия в миросозерцании Н.Н. Страхова и это потому, что о религиозных своих убеждениях, занимающих весьма видное место в его мышлении, он не говорил или говорил лишь попутно, a hos»[39]. Наряду с этим он считает, что «так как Страхов принимает программу славянофилов целиком, то вполне естественно говорить о его догматической религиозности»[40]. Вряд ли правомерно, на наш взгляд, целиком и полностью отождествлять взгляды Страхова и славянофилов. Это касается как философских воззрений Страхова, так и литературных его симпатий. Во-первых в качестве основы его мировоззрения выступает пантеизм, а не только православие; во-вторых, он расходится со славянофилами в оценке творчества А.С. Пушкина. Характеризуя свое отношение к великому русскому поэту, Страхов писал: «Никому впрочем не тайна холодность наших славянофилов к нашему Пушкину. Она заявляется издавна и постоянно. Это печальный факт, который еще и еще раз свидетельствует о безмерной путанице нашей жизни». И далее: Разве не видим мы, в самом деле, странного явления, что неполный поэт, Гоголь, был признан славянофилами за русского художника, тогда как Пушкин, поэт полный, подвергся с их стороны сомнению? Очевидно что-то мешает нам понимать настоящую поэзию, и нам понятнее то, что не восходит до ее эфирной 6
высоты» .
К сказанному следует добавить следующее. Несмотря на то, что Страхов часто относил себя к славянофилам, его позиция не только в мировоззренческом плане, но и в концепциях среднего уровня не может быть полностью отнесена к славянофильской. Для такого утверждения имеются, на наш взгляд, достаточные основания. Как свидетельствует В.Г. Щукин, «западничество и славянофильство представляли собою две идеологии, то есть два ак- сиологически направленных мировоззрения . В основе славянофильской модели мира лежал теоцентризм. В центр мироздания славянофилы неизменно помещали Бога как творца и господина всего и всея, как последней инстанции добра, красоты и истины. Бог, по их мнению, был главным организующим началом мироздания - в том числе всей природы и всей человеческой культуры, которая создавалась и создается или самим Господом, или человеком, но по вдохновению Господнему. Человек, сотворенный по образу и подобию Бога, занимал важное, но не главенствующее место во вселенной ... В противоположность славянофилам, у западников модель мира принимала форму антропоцентризма. Не абстрактно взятый человек, а отдельная человеческая личность, как ценность наивысшая, принималась за центр мироздания и объявлялась мерилом всех вещей. Теоцентрический гуманизм, который с малым успехом пытались обосновать славянофилы, был западником совершенно чужд»[41]. Рассматриваемый антропоцентризм Страхова в культурологической перспективе можно рассматривать как одну из мировоззренческих попыток синтеза этих двух моделей мира без их ценностномировоззренческих крайностей. К сожалению, следует признать, что в России не оказалось необходимых социокультурных условий для ее развития и реализации.
Антропоцентризм Страхова ярче всего проявляется в рассмотрении человека не как деятеля, а как зрителя. В этом сказалась вся суть страховской созерцательной философии. Не деятельность, а созерцание - вот что выступает у него на передний план. «Самая удивительная загадка, - подчеркивал Страхов, - заключается не в том, что мир существует, а в том, что у него есть зритель»[42]. Поэтому настоящая жизнь происходит не в мире объектов, а она совершается в самом человеке, в его свободном стремлении к истине. Во многих работах философа звучит мысль о том, что человек является зрителем не только мира, но и собственной жизни. В этом проявляется антропоцентри- стская установка Страхова при создании картины мира, которая созерцается. «Картина мира, - писал он, - сама себя не видит и сама для себя не существует; но есть зритель, который видит эту картину, для которого она существует и который сам для себя существует. Вот самое большое чудо мира» . При таком подходе открываются новые горизонты антропоцентрического мировоззрения.
В своем мировоззренческом развитии Страхов идет от религии через естествознание и социально-гуманитарные науки к душе человека. Он разрабатывал свою концепцию антропоцентризма в споре с европейским рационализмом, сводящим феномен человека к волению, властвованию, обладанию, чувственному наслаждению. Он искал в человеке образ божий, а не образ «танцующей бездны». Отсюда его высказывание, что за пределами рационализма - пустота. Такой взгляд вырабатывался у Страхова в течение длительного времени. Его антропоцентрические идеи, имея христианское происхождение, явились переходом от веры в Бога к вере в рациональное устройство Космоса. В ходе становления его личности осуществлялся переход от тео- центристского к антропоцентристскому мировоззрению. Он провозглашал опору на разум, сомневаясь не столько в нем самом, сколько в его границах. В то же время он выступал против механистической картины мира, которая препятствовала пантеистическому пониманию природы.
Постулаты механистического мировоззрения, в частности идея атомов как первичных «кирпичиков», из которых построено вещество, отвергается Страховым с позиций органического мировоззрения. Самобытное миросозерцание Страхова может быть охарактеризовано как органическое понимание мира и человека. Этот антропоцентризм стремится к созданию такой аналитической картины мира, которая была бы основана на достижениях современного ему естествознания. Он задает принцип субъектно-объектного отношения ко всему сущему, в реальной ее структуре антиномических систем и артикуляции. Поэтому настоящей проблемой философии является, по Страхову, проблема познания субъекта, а не объекта, существа, а не вещества.
Проблема самосознания человека является вершиной в русской антропологической философии. В сфере проблемы самопознания новую постановку получает и познание мира объектов. Страховский антропоцентризм, с присущим ему таинственным образом человека, не вполне вписывается в рационалистическую естественнонаучную картину мира. Это свидетельствует о том, что мыслитель вплотную подошел к границам не только рационализма, но и антропоцентризма. Однако в силу своей созерцательности он не рассматривал этот вопрос в его конкретной действительности. И все же над образом человека как центра и средоточения природы постоянно витал образ бога, способствуя проявлению в потаенной сфере культуры и человека.
Центральная идея мира как целого и места в нем человека, несмотря на эволюцию страховского мировоззрения, была на удивление постоянной и последовательно развивалась применительно к различным областям философского знания. И можно согласиться в определенной мере с В.В. Розановым, который утверждал, что Страхов стоял возле вечных истин - Добра, Красоты и Правды, - которые были как «неподвижные звезды» среди блуждающих комет. «Он стоял около «вечных истин», - писал В.В. Розанов, - немногих в религии, немногих в философии, немногих в искусстве, даже в публицистике немногих»[43]. В зависимости от ситуации они поворачивались различными гранями, вызывая глубокое уважение одних и сдерживающее, скрытое недовольство других.
Подвода итоги рассмотрения данного вопроса можно сделать следующие выводы. Первый этап в эволюции мировоззрения Страхова завершается выходом работы «Мир как целое». В 1872 г. в одном из писем Л.Н. Толстому он писал, что особенно продуктивно ему работалось лишь в период с 1857 по 1867 гг., что совпадает со временем подготовки этой монографии.
Второй этап - начало 70-х годов и начало 80-х годов совпадает с выходом книги «Борьба с Западом в нашей литературе».
Третий этап - с начала 80-х годов до середины 90-х годов, когда начинается его признание вклада в философию и он переходит к разработке философии истории. В это время в полемике с В.С. Соловьевым по поводу книги Н.Я. Данилевского «Россия и Европа» Страхов развивает ряд идей, высказанных им еще в начале 60-х годов.
Важно отметить также, что мировоззрение Страхова было проникнуто глубоким чувством просвещенного патриотизма. Гордость за свой народ, приобретшего в лице выдающихся представителей русской культуры всемирно-историческое значение, во многом предопределила гражданскую позицию мыслителя. При этом он был чужд местнического национализма, от которого один шаг до проповеди национальной исключительности и заносчивости, если не пренебрежения к другим народам.
<< | >>
Источник: Антонов Е.А.. Антропоцентрическая              философия Н.Н. Страхова как мыслителя переходной эпохи: моногр. / Е.А. Антонов. - Белгород: Изд-во БелГУ,2007. - 168 с.. 2007

Еще по теме Эволюция мировоззрения Страхова:

  1. Эволюция мировоззрения Белинского
  2. А.              Ф. Лосев Глава 2. Страхов как метафизик и эволюция его мировоззрения
  3. Страховая премия (взнос, платеж)
  4. § 10.5.2. Организация страхового дела
  5. Глава 4. Антропоцентрический характер натурфилософии Страхова
  6. Глава 6. Антропоцентрические основания философии истории Страхова
  7. Реклама страховой компании
  8. Глава 3. Понимание мира и человека в философском творчестве Страхова
  9. Созерцательный характер гносеологии Страхова
  10. Космизм и акосмизм натурфилософских размышлений Страхова
  11. Специфика философской деятельности Страхова и самобытность его миропонимания