Социокультурные условия формирования Страхова как самобытного мыслителя


Биография любого мыслителя - это прежде всего его литературная, философская, публицистическая деятельность. Однако особенностью изучения жизни и деятельности Страхова является невозможность составить его полную и подробную биографию.
Особенно это касается его детских и юношеских лет. О себе и своей семье он не любил рассказывать. При всех своих честолюбивых амбициях он никогда не занимался самовозвеличиванием, не занимал других людей своей особой. Он не навязывал своих произведений, хотя произведения своих друзей, в особенности Ап.А. Григорьева, Н.Я. Данилевского и Л.Н. Толстого не только пропагандировал, но и отстаивал с неимоверной настойчивостью и последовательностью. Несмотря на скудный внешний биографический материал, мы попытаемся наметить некоторые наружные биографические рамки, внутри которых совершалось самовоспитание личности, осуществлялся процесс духовного становления будущего самобытного мыслителя.
Имя Николая Николаевича Страхова приобретает последние годы все большую известность в нашей стране. Однако глубокое и всестороннее освещение его жизни и творчества еще только начинается. Биография Страхова имеет характер той случайности, которая свойственна биографиям мыслителей эпохи российского просветительства. Он родился 16 (29) октября 1828 года в Белгороде, старинном городе Курской губернии. По происхождению и воспитанию Страхов являлся православным христианином. О себе он писал так: «Я родился от русской крови. Мой отец - духовного звания, а духовные наши - коренные русские. Но мать моего отца была гречанка; но я родился от малороссиянки, которой дед был родовой казак, а мать из польского семейства. Сколько разнообразности влияний!»1.
Жизнь Страхова богата не внешними бурными событиями, а глубокой внутренней духовной деятельностью. Начальное образование он получил под руководством отца, Николая Петровича Страхова, который окончил курс в Киевской духовной академии, получив ученую степень магистра богословия. Кроме преподавания словесности в Белгородском духовном училище он имел приход, являясь протоиереем Смоленского собора. Женат он был на Марье Ивановне Савченко, отец которой Иоанн Трофимович Савченко служил протоиереем Троицкого кафедрального собора и был ректором Белгородской духовной семинарии.
Николай только год посещал местное духовное училище. После смерти отца в 1834 г. мать увезла его и старшего брата Петра в г. Каменец- Подольский к своему брату, о. Нафанаилу Савченко, который в 1834 году был переведен туда ректором Подольской духовной семинарии и назначен настоятелем Каменец-Подольского Свято-Троицкого монастыря. Здесь его племянник Николай продолжил учебу в духовной семинарии. Затем он поступает в Костромскую духовную семинарию, куда годом раньше был переведен ректором его дядя, взяв с собою своих родственников. В семинарии Николай сначала обучался на отделении «риторика», а затем перешел на отделение «философия», которое окончил в 1844 году. Главный интерес своей жизни Страхов определил следующим образом: «С самого детства у меня была любовь к книгам, и знаменитые имена писателей, ученых и философов возбуждали во мне благоговение и желание познакомиться с их произведениями»[5]. Это авторское признание делает понятным, почему, несмотря на первоначальное религиозно-философское образование, а затем высшее естественнонаучное образование, Страхов посвящает себя философии и литературно-критической деятельности.
Страхов нередко с большой любовью и благодарностью вспоминал о духовной семинарии, которая помещалась в Костромском Богоявленском монастыре, основанном в ХУ веке. Несмотря на бедность и скуку семинарской жизни, на повальную лень, как свидетельствовал Страхов, «живой умственный дух не покидал нашей семинарии и сообщился мне. Уважение к уму и науке было величайшее ... Словом, у нас господствовала очень живая любовь к учености и глубокомыслию ... Наши умы и души имели, впрочем, свое определенное содержание, именно - были проникнуты религиозными представлениями. Неверующих и вольнодумцев у нас вовсе не было, и мы были твердо убеждены, что отрицание религии есть крайняя уродливость, чрезвычайно редко встречающаяся в роде человеческом. Таким образом, мы вполне испытали на себе влияние религии, мы были воспитаны под ее верховным руководством» . Получив православное воспитание, Страхов сохранил в себе глубокие его следы.
И в этой ленивой, тяжелой обстановке у него оказался духовный наставник в лице ссыльного униатского архимандрита Почаевского монастыря о. Иоанна Скивского, внесшего в духовное развитие Николая ту струю, которая сыграла значительную роль в дальнейшей его жизни. Сюда можно отнести изучение французского языка, многочисленные беседы по религии, философии и литературе, также занятия по математике и латыни. К этому следует добавить и широкую образованность дяди, которая постоянно проявлялась в его многочисленных беседах с домочадцами.
Вторым основным элементом умственного содержания монастырской жизни был патриотизм. «В нашем глухом монастыре, - писал он, - мы росли, можно сказать, как дети России». «Настоящий, глубокий источник патриотизма - есть преданность, уважение, любовь - нормальные чувства человека, растущего в естественном единении со своим народом». Монастырская жизнь и семинарское развитие выработали его характер. Как пишет о Страхове близко знавший его Б.В. Никольский, сюда относятся «приемы обращения с людьми и предметами, отношения к мнениям и системам, к искусству и науке . О себе самом Страхов почти никогда не говорил, даже местоимение я проскальзывало у него в разговоре, как и в сочинениях, только в виде ис- ключения»[6]. Все это проявлялось и в его личном обхождении, и в строе его жизни. «Даже манеры, обороты речи, самая наружность его напоминали типичного великорусского монаха»[7]. Глубокое влияние оказала школа духовного красноречия и на литературную технику Страхова, на обработанность и законченность его литературных произведений. Его литературный и философский лексикон изобиловал заимствованиями из языка современных ему церковных писателей. Выражение «монах в миру» как нельзя более подходит к Страхову, к его внешнему виду, окружению, способу поведения и мышления.
Отличаясь мягкостью характера, сердечностью и теплотою чувств, Страхов уже в ранней юности обнаруживает любовь к поэзии и неодолимую склонность к поэтическому творчеству. Видимо и литературную деятельность он начал с поэзии, влечение к которой у него было вначале даже преобладающим. По мнению И.П. Матченко, мужа его племянницы, первое сохранившееся стихотворение молодого Николая «Христос Воскресе!» относится к началу 1844 года, когда ему было около 15 лет. Оно начинается так: «Радуйтесь! Ныне воскрес Христос, наш Спаситель и Бог наш!
Ныне Он тяжкие узы греха с человечества свергнул ...»
И кончается словами:
«Радуюсь радости Вашей и искренно Вместе желаю,
Чтобы она не скончалась вовеки. - С моей стороны-же
Всем, чем лишь только могу, постараюсь Впредь доставлять я
Больше радостей Вашему чадолюбивому сердцу» .
Стихотворение имеет подпись: «Облагодетельствованный вами племянник».
Вполне очевидно, что это стихотворение молодой Страхов посвятил своему дяде, о. Нафанаилу, на воспитании которого находился и к которому, естественно, питал чувство глубокой благодарности. Особенную признательность Николай должен был питать к своему дяде с весны 1844 года, когда стало известным намерение о. Нафанаила взять его из Костромы, по окончании экзаменов в духовной семинарии, к себе в Петербург, куда тот был переведен в 1843 г. в сане архимандрита. В 1845 г. дядя Николая был посвящен в сан епископа Ревельского, викария Петербургского.
Происхождение, первоначальное воспитание и образование Страхова обусловили всю его дальнейшую жизнь и деятельность. Этот «живой умственный дух» костромской семинарии оказал большое влияние на богато одаренную натуру молодого Николая Страхова. В то же время семинарская обстановка не могла дать той духовной пищи, которой требовала природная пытливость его ума. Именно это обстоятельство послужило причиной его обращения к университету как источнику обширных и общих знаний.
Осенью 1844 года Страхов был вызван в Петербург дядею, который был произведен к тому времени в епископы и назначен ректором Петербургской духовной академии. Казалось бы, что для Николая открывалась перспектива дальнейшей карьеры на поприще православного духовенства. Следуя семейной традиции, Страхов должен был бы стать богословом. В семье и во время учебы в духовной семинарии у Страхова сформировались религиозные воззрения. Однако уже во время учебы в духовной семинарии он выбрал другой путь, закончив ее по отделению философии. В 1844-1845 гг. он переживает мировоззренческий кризис, связанный с окончательным отказом от духовной карьеры и выходом в светскую жизнь. Отказавшись от духовного звания и от всякого подчинения церкви, он сделался светским писателем.
В эти годы он активно знакомится с поэзией, делает первые опыты в литературной области. К этому он шел в течение нескольких лет, чему в немалой степени способствовали его знакомство и беседы с о. Иоанном Скив- ским. Об этом свидетельствует его переписка с ним в студенческие годы. Письма о. Иоанна были написаны большей частью по-французски. В этой переписке изложены подробности студенческой биографии Страхова в те решающие переломные годы, когда закладывались основы его характера, осуществлялось энергичное становление личности и душевной индивидуальности. Сам он писал об этом так: «В этих письмах вся моя история, бедная и пустая, история всегдашних стремлений и бесплодной деятельности»1. Со стороны своего наставника молодой Николай испытывал любовь к подопечному, сердечную заботу о нем и поучительные наставления.
Однако именно здесь последовал самостоятельный резкий жизненный поворот, нарушивший семейную традицию и такое предопределение. Получив первоначальное религиозное образование, он уволился из духовного звания (1844), не стал поступать в Петербургскую духовную академию, а записался в январе 1845 года вольнослушателем в Петербургский университет на факультет камеральных наук, что соответствует современному юридическому факультету. В августе того же года он сдает вступительные экзамены и становится студентом университета по математическому отделению.
Превращение провинциального семинариста в столичного университетского студента многое изменило в бытовом и жизненном укладе Страхова. В Петербурге он поселился у дяди, архимандрита Нафанаила, в Александро- Невской лавре. Порядок и аккуратность монастырской жизни, хорошо усвоенные в Костроме, сохранялись и здесь - никакого комфорта, удобств и удовольствий. Однако соблазны столичного города, помноженные на молодые годы, шли в разрез с монастырским уставом. Попечение дяди и его строгое руководство привели к конфликту с племянником, который формулировал свои обвинения с юношеским максимализмом: «Смелость мысли, сила души уничтожена навсегда!». В это время шло энергичное становление души, развитие личности с присущими возрасту скептицизмом и самоуверенностью, когда за тщеславным самолюбием прятались робость и неопытность.
С самой юности Страхов, как и его современник Н.Ф. Федоров, не принял того критического обличительного направления, по которому, начиная с 40-х годов Х1Х в., пошла русская литература. «Наша литература - бич России» - так определил ее Н.Ф. Федоров. Под этим тезисом мог бы подписаться и Страхов. Поэтому выход из семинария и поступление в университет его побуждал не разлад с окружающим миром, а чистая жажда знаний. По этому поводу Страхов писал в «биографических сведениях»: «Мне хотелось собственно изучать естественные науки, но я поступил на математику, как на ближайший к ним предмет, чтобы иметь возможность получать стипендию, и получал ее - по 6 рублей в месяц»1. Это продолжалось только год. После его ссоры с дядей тот нажаловался на него попечителю и Страхов лишился стипендии и приюта. Попытки дяди сломить упорство в убеждениях молодого Николая оказались безрезультатны. При всей скромности относительно своей личности он обладал врожденной гордостью, о чем говорил его дядя.
В середине июля 1846 г., который стал переломным в судьбе Страхова, затянувшийся конфликт с дядей подтолкнул его к увольнению из университета и отъезду в Белгород. После возвращения осенью в Петербург жизнь Николая начала складываться по-новому. В ней отчетливо проявилась едва ли не врожденная культура самовоспитания, работа над собой. Об этом свидетельствуют, в частности, конспекты лекций по естествознанию и записки Страхова, дошедшие до нас в самом аккуратном виде.
Полтора года он перебивался без всякой помощи, оказавшись в крайне тяжелом материальном положении. Следствием этого было поступление его в 1847 г. на казенный счет в Главный Педагогический институт. Ссора с дядей и переход в педагогический институт описаны в его переписке с о. Иоанном Скивским, где изложены некоторые подробности студенческой биографии Страхова. Переписка Страхова с о. Иоанном Скивским продолжалась пять лет. Таковы были социокультурные условия, в которых будущий философ получил свое первоначальное воспитание и образование.
В университете он столкнулся с отрицателями, символом веры которых был прост: Бога нет, а царя не надо. Страхов увидел, что за отрицанием и сомнением стоит положительный и очень твердый авторитет естественных наук, на которые они опирались. Материализм и нигилизм выдавались за прямые выводы естествознания. Стремясь «стать с веком наравне» и иметь свои суждения, Страхов решил, что нужно познакомиться с естественными науками.
В этих двух жизненных решениях будущего мыслителя (поступить в университет и выбор естественного факультета) сказались характерные особенности умственного склада Страхова. В его намерении посвятить себя изучению того, что грозит душевному миру и дорогим идеалам, слышалась готовность ума к высшему беспристрастию и отказу от идеалов только если они вполне и, несомненно, опровергнуты и могут быть заменены новыми. Таким образом, на пороге совершенствования будущий мыслитель решает отказаться от духовной карьеры и выбирает светскую жизнь, связанную с философией, наукой и литературой. Но интерес к религии продолжал владеть умом мыслителя на протяжении всей последующей жизни. Это проявлялось в чтении религиозных книг, посещении Афона, а также совместно с Л.Н. Толстым посещения Оптиной пустыни.
Уже в студенческие годы заметно его стремление выйти за пределы ограниченного объема естествознания и преодолеть односторонность науки, узость области частного знания. Помимо университетских курсов Страхов активно занимался самообразованием, изучал современную русскую и западную литературу по философии, истории, естествознанию. В этом направлении формировались его религиозные, этические и эстетические воззрения. Любознательность и широта интересов юноши отразилась в выборе книг, которые он начал собирать еще в Костроме. С годами библиотека Страхова превратилась в уникальное собрание, поражавшее систематичностью, обдуманностью и разнообразием подбора. Наряду с религиозной литературой она включала книги как естественнонаучного, так и социально-гуманитарного характера.
В 1851 году Страхов окончил полный курс физико-математического отделения Главного педагогического института за казенный счет. Он был награжден серебряной медалью и удостоен звания старшего учителя. Эта учеба требовала восьмилетней элементарно-педагогической службы и поэтому молодой выпускник был определен старшим учителем математики и физики во 2-ю одесскую гимназию. В 1852 г. Страхов перевелся во 2-ю петербургскую гимназию старшим учителем естественной истории. В 1857 г. он защитил в Петербургском университете диссертацию «О костях запястья млекопитающих» и получил звание магистра зоологии. В дальнейшем он написал ряд статей по методологии естествознания. Однако невозможность заняться преподавательской деятельностью по избранной специальности, а также внутренняя потребность в реализации своего художественного творческого потенциала вывели его на литературу и литературную критику.
Таким образом, в юности Николай прошел хорошую классическую школу, пройдя полный курс философского отделения Костромской духовной семинарии, два курса камерального (юридического) отделения Петербургского университета и закончив Главный педагогический институт по естественно-математическому отделению. Все это было помножено на его великое трудолюбие. Круг влиятельного чтения, очевидно, был весьма обширен и он не всегда с достаточной достоверностью может быть очерчен.
В своем исповедальном письме Л.Н. Толстому от 3/15 августа 1893 г., отправленном им из Мюнхена, Страхов повествует о формировании своего отношения к такому общественному направлению как нигилизм: «Недавно я как-то разжалобился над собою. Какая печальная жизнь! Мальчик, совершенно неспособный к ненависти, вражде, борьбе, приехал из глуши в Петербург. Он усиленно занимался наукой, но его потянуло к литературе, к этому самозваному парламенту, как выражается Карлейль. И начинается чертова комедия. С 1856 года все мечты литературы - разрушение, революция. Начинается брань на всех и на все, не только на самое гадкое, но и на самое дорогое. Вали все, - после разберемся! Катков, и тот восхищался покушением Орсини. Представьте себе, что десять лет я читаю эти выходки. Каждый месяц выходит несколько толстых журнальных книг, и я вижу, что между строчками в них написано: кровь и огонь! огонь и кровь! Я все понимаю, даже тоньше и верше, чем ярые почитатели этих книг»[8].
К чему же пришел сам Страхов? «Что же я сделал? - писал Страхов. - Я стал смеяться над ними, стал вступаться за то, за что можно было вступаться, за логику, за Пушкина, за историю, за философию. Шутки мои едва ли многим были понятны, и только покрыли мое имя позором . И мне пришлось не мало обид; не один раз даже добрые знакомые показывали мне презрение и прекращали знакомство со мною. Но я не каялся и не буду каяться. Разве я был не прав? Что было посеяно, то понемногу взошло и принесло хорошие ягодки. Появились огонь и кровь, которых желала литература» . «Все это направление, которое наполняет собою последний период истории, - писал философ, - либеральное, революционное, социалистическое, нигилистическое, - всегда имело в моих глазах только отрицательный характер; отрицая его, я отрицал отрицание»[9]. Таково происхождение анти-нигилизма Страхова, пронесенного им через всю жизнь. Именно в молодые годы - студенчество и учительство - у него произошел переход от теоцентризма к пантеизму и затем антропоцентризму пантеистического типа.
В 1854 г. Страхов дебютировал в поэзии, хотя она и не была сильной стороной его творчества. В области естествознания он начал публиковаться с 1857 г. в «Журнале Министерства Народного просвещения» где в течение трех лет печатались его фельетоны и рецензии под общим названием «Новости естественных наук». В этот же период в журнале «Русский мир» были опубликованы три «Философских письма», которые позже вошли в работу «Мир как целое».
Начав свою творческую деятельность с методологии естествознания, затем Страхов перешел к философии и литературной критике. Чувствуя влечение к литературе, он оставляет мысль об ученой карьере. Однако, сохранив любовь к естественным наукам, выступил на литературном поприще с рядом статей натурфилософского характера. Началась его плодотворная сорокалетняя философская и публицистическая деятельность.
В 1861 г. Страхов подал в отставку из гимназии, где работал старшим учителем. На этом закончилась его почти десятилетняя педагогическая деятельность, наложившая отпечаток на манеру философствования и литературно-критическую деятельность. Это сказывалось даже в стиле его публицистических статей, в которых автор стремился не разгромить оппонента, а разъяснить ему суть дела, показать правильное понимание рассматриваемого предмета.
Современник Страхова Л.Ф. Пантелеев, часто встречавшийся с ним на вечерах Н.Л. Тиблена, так характеризовал его философские взгляды: «В начале 60-х годов Н.Н. считался большим знатоком философии, особенно немецкой, и одним из самых убежденных гегельянцев»[10]. В эти годы молодой публицист сотрудничает в журналах братьев М.М. Достоевского и Ф.М. Достоевского «Время» и «Эпоха», а в конце 60 - начале 70-х гг. возглавлял журнал «Заря». По его свидетельству, родоначальником идеологии «почвенничества» был Аполлон Григорьев, затем к этой позиции присоединился Ф.М. Достоевский. Как «почвенники» они все время твердили, что они не западники и не славянофилы и в качестве главной мысли выдвигали положение, что интеллигенция «оторвалась от своей почвы» и «следует искать своей «почвы» в народных началах, что их «почва» совсем другая, не славянофильская. Страхов занимал особое положение. Об этом он писал следующим образом: «Мысль о новом направлении, однако же, сперва занимала меня, особенно вследствие влияния Ап. Григорьева; но очень скоро, может быть, по своему нерасположению к неопределенности, я порешил, что нужно прямо признавать себя славянофилом, когда признаешь существенные начала этого учения. Таким образом, некоторое время я расходился с направлением «Времени», причем не могу сказать, чтобы горячо проповедовал или отстаивал свое расхождение»[11].
Позднее он сотрудничал в журналах «Русский вестник», «Русь», «Вопросы философии и психологии», был редактором «Журнала Министерства Народного Просвещения». Наряду с этим он последовательно служил библиотекарем в Императорской публичной библиотеке (1873-1885), где работал в отделе юридических и социальных наук; состоял членом Ученого Комитета Министерства народного просвещения (с 1885), где ему поручали рецензировать новые книги по естественной истории.
При этом Страховым выбирались такие места для работы, которые давали ему возможность решать житейские проблемы и если не способствовали, то, по крайней мере, не мешали его литературной и философской деятельности.
В 60-е годы он ведет активную полемику с Н.Г. Чернышевским, Д.И. Писаревым, М.И. Антоновичем и другими представителями революционно-демократического направления, которые с нигилистических позиций относились к русской жизни. Его взгляды на литературу и искусство развивались в борьбе с критиками-утилитаристами. Описывая ситуацию, которая сложилась в литературных кругах Петербурга в начале 60-х годов, А.Л. Волынский отмечал, что в кипящем водовороте питерских увлечений холодные, как сталь, статьи Страхова играли каким-то жгучим отблеском. Они были написаны «тонким, изящным стилем, с легкими ироническими намеками, с осторожными обличительными замечаниями»[12]. Сам облик Страхова представлялся ему так: «Человек с изысканным литературным талантом, с превосходным европейским образованием и эстетическим вкусом, писатель без ярких страстей, с артистической выправкой и благовоспитанностью русского джентльмена, осторожный полемист с пренебрежением к противнику, впадающему в слишком явную, по его мнению, ошибку, и не удостаивающий публику откровенного изъяснения своих исходных принципов, Страхов выступал во «Времени» с рядом небольших полемических писем, облеченных в очень характерную форму» . Такое отношение Страхова к своим противникам было связано с тем, что в публицистике и литературной критике он выступал как философ, используя философские приемы и принципы. При этом Страхов считал, что нужно быть самим собой и этого правила всегда неукоснительно держался.
В духовной культуре России второй половины XIX века Страхов занимает своеобразное место, трудно определимое с точки зрения обычных стандартов. Будучи центрирующей фигурой этого сложного переходного времени, он отразил в своем творчестве наиболее значительные культурные явления той эпохи, вступая в диалог с актуальнейшими течениями русской и европейской мысли. Это стало возможным благодаря как многосторонним личным контактам мыслителя, так и его многолетним напряженным научным занятиям и размышлениям.
Он был современником и свидетелем многих событий и представлял собой авторитетного судью умственных заблуждений, выступая как против нигилистов и спиритов, так и против западников с их разрушительными идеями. И в этом борении он проявлял себя как патриот, дороживший не только отечественными благами и многовековой русской культурой, но и достижениями западной цивилизации.
Будучи разносторонним мыслителем, Страхов считал философию главным делом своей жизни. В.В. Зеньковский писал по этому поводу, что «Страхов был человеком разносторонних знаний и философской складки ума, но жизнь его сложилась неблагоприятно для раскрытия его таланта»[13]. Из философских сочинений 60-70-х годов главными были статья «Значение гегелевской философии в настоящее время» (1860) и большая работа «Мир как целое» (1872), которая состояла из его статей, вышедших значительно раньше, но позднее приведенных в определенную систему. В них он отстаивал идеалистические и пантеистические воззрения на мир, развивал антропо- центристскую идею о человеке как центре мироздания.
Для лучшего понимания Страхова, стоявшего в некоторых отношениях впереди своего времени, надо вспомнить состояние культуры России второй половины XIX века. Мыслитель оказался в конфликте с окружающей культурной средой по поводу философии. Вместе с тем в течение ряда десятилетий он находился также в затяжном конфликте с ведущими тенденциями русской общественно-эстетической и литературно-критической мысли. Сначала это были нигилизм, позитивизм, вульгарный материализм, а несколько позже западничество и социализм.
К 70-80-м годам Х1Х века относится период англо-французского позитивизма, которым увлекалась большая часть русской молодежи. О. Конт, Дж.Ст. Милль, Г. Спенсер, Ч. Дарвин, Т. Бокль - вот имена властителей дум той эпохи. Молодые люди проникаются духом нигилизма, скептицизма в отношении нравственных и религиозных ценностей, в отношении к «вере отцов». И в этих условиях переводческая деятельность Страхова способствовала обращению к подлинной философии. Его многочисленные переводы, сыграли значительную роль в формировании научных и философских взглядов его современников. Освобождению известного русского философа С.Н. Трубецкого в молодые годы от духа отрицания и нигилизма, а также позитивизма способствовала работа Куно Фишера «История философии» в четырех томах, перевод которой сделал Страхов. Эта книга открыла глаза молодым людям его поколения на то, что позитивисты совсем не поняли И. Канта и последующих немецких философов. Именно эта книга вызвала у С.Н. Трубецкого интерес к немецкой философии. Отзвуки критики нигилизма и позитивизма Страховым, правда, без всякой ссылки на него, мы находим в работах этого крупного русского мыслителя.
В 80-е годы Страхов был весьма авторитетнейшим представителем русской общественной мысли. Его философские работы начали читать и ценить в связи с тем, что к этому времени произошли значительные изменения в духовной жизни российского общества и начала осуществляться своеобразная реабилитация философии. Страхов начинает подводить некоторые итоги своей философской и литературной деятельности. В 1881 г. он выступает со сборником работ под названием «О Пушкине и других поэтах», явившимся определенной систематизацией заметок и статей по творчеству русских писателей. Довольно широкий круг проблем, рассматриваемых в этих статьях, делает весьма условным объединение их под одной обложкой. И хотя эти работы литературно-критические, но в них автор вторгается в область философии, не придерживаясь какой-либо особой системы. Ценность этих произведений не столько в том, что они имеют порою философский характер, сколько в тех методологических вопросах и обобщениях, которые в них содержались.
Фигура Страхова занимает исключительное место, обнимая собой разом пантеистическо-скептический и критическо-прагматический идеологический континуум. Их глубокая, сущностная преемственность, связь хорошо уловима в личности и судьбе Страхова как при жизни, так и после смерти. Он не был пророком, но он обсуждал те проблемы, которые являлись предвосхищающей критикой новых направлений и тенденций. Поэтому он и не мог быть понят и признан современниками и оставался долгое время не услышанным последующими поколениями. К этому добавились и многообразные идеологические напластования в последующей истории России.
Научная и просветительская деятельность Страхова может быть названа подвижнической. Он жил весьма скромно и все свои сбережения тратил на пополнение своей огромной, превосходно подобранной философской и литературной библиотеки. По поводу нее редактор журнала «Вопросы философии и психологии» Н.Я. Грот писал: «Судьба этой библиотеки нас очень занимает; ее не следовало бы разрознивать. Она должна была бы войти особым отделом в одно из правительственных или общественных книгохранилищ»1. После его смерти книги из этой библиотеки передали в научную библиотеку Петербургского университета. Поступившая в университет библиотека Страхова насчитывала 12453 тома и представляла собой богатейшее собрание сочинений по всем отделам гуманитарного знания XV-XIX вв., включая большую коллекцию русских книг XVIII века. В ней с замечательной полнотой была представлена «изящная словесность» и книги по философии и богословию. Архив бы сдан родственниками в Киевскую центральную научную библиотеку Академии наук.
Интеллектуальный облик Страхова будет неполным без раскрытия его переводческой деятельности, которая была весьма значительной, хотя и недостаточно оцененной. На протяжении всей своей творческой деятельности он занимался переводами. Литературная деятельность Страхова выразилась в прекрасных переводах философских и научных книг, сыгравших большую роль в развитии русской культуры. Систематически следя за развитием западноевропейской литературы, он перевел на русский язык около 20 книг.
Среди них наиболее значимыми были следующие опубликованные работы: Г. Гейне «Черты из истории религии и философии Германии»; К. Фишер «История новой философии». Т.1-4.; К. Фишер «Реальная философия и ее век. Франциск Бэкон Веруламский»; Ф.А. Ланге «История материализма и критика его значения в настоящее время». Т.1-2; И. Тэн «Об уме и познании». А. Брем «Жизнь птиц»; К. Бернар «Введение к изучению опытной медицины» и др. В 1871 г. на русском языке в переводе Страхова и под его редакцией вышла книга Д.-Ф. Штрауса «Шесть лекций», посвященная Вольтеру. Однако широкого распространения она не получила, поскольку сначала на нее был наложен арест, а позднее она подверглась запрещению и уничтожению, поскольку она была проникнута «дурным духом, враждою и ненавистью к христианству». В связи с этим и другими случаями становится понятным, откуда его недоговоренность и эзоповский язык. Как свидетельствует Н.Я. Грот, «во многих письмах к нам Н.Н. Страхов жаловался, что всю жизнь ему приходилось вести борьбу с редакторами журналов и с цензурой из-за точной печатной передачи его мыслей, и в 1890 году (в письме от 27 ноября) он написал нам следующие характерные признания: “Тридцать пять лет я пишу под цензурой и, можно сказать, ежеминутно чувствую от нее стеснение ... С цензурой нужно бороться, но переносить ее необходимо. Все мы ее терпим и должны сказать себе, что будем работать, что бы она с нами ни делала ... Хуже будет, если перестанем писать”»[14]. Занимаясь на протяжении всей своей жизни переводами на русский язык западноевропейской философской, научной и научно-популярной литературы, он в то же время прилагал значительные усилия для того, чтобы не допустить абсолютизации европейских идей.
Страхов был автором трех нашумевших в 80-е годы Х1Х в. философско-публицистических книг под общим названием «Борьба с Западом в нашей литературе», вышедших несколькими изданиями. Это были не монографические исследования, а сборники статей пестрого содержания, изданные в различные годы. Они включали в себя статьи о Герцене как борце с Западом и нигилисте, о Милле с его рассуждениями о женщинах, Ренане, Фейербахе, Дарвине, Данилевском и др. Отношение к этим книгам не было однозначным в различных кругах русского общества.
Некоторые высшие администраторы тогдашней России рассматривали книги Страхова, а также его переводы на русский язык философской и научно-популярной литературы как «провинциальный отклик» на центральные события в европейской мысли. В частности, так высказывался князь П.П. Вяземский, бывший в то время главой цензурного комитета и издававший запретные указы направо и налево. По поводу трех книг Страхова «Критика Запада в нашей литературе» он заявлял в частной беседе Е.Н. Опочини- ну, что эти книги вредны, поскольку распространяют вольнодумные мысли и они запрещены. Правда, официального запрета так и не последовало. В значительной мере это было связано с широким кругом петербургских знакомых Страхова, к которым относились, например, тогдашний министр финансов И.А. Вышнеградский, сенатор Н.П. Семенов, а также его близкое знакомство и длительная переписка с великим князем Константином Константиновичем.
Помогая Л.Н. Толстому в издании его художественных произведений, Н.Н.Страхов осуществлял также издания работ своих близких друзей. Он выпустил 1-ый том «Сочинений Ап.А. Григорьева» (1876), издал ряд работ Н.Я. Данилевского. После публикации «России и Европы» в редактируемом им журнале «Заря» в 1869 году, он сделал пять изданий этой книги и, как отмечает ряд исследователей, буквально заставил образованных русских людей читать ее. В 1885 г. вышел в свет первый том книги Н.Я. Данилевского «Дарвинизм», вызвавший дискуссию среди отечественных биологов. Второй том был опубликован Страховым в 1889 г. Работу Н.Я. Данилевского «Сборник политических и экономических работ» он издал в 1890 г. Под его редакцией и с послесловием выходило собрание сочинений А.А. Фета.
Таким образом, Страхов чередовал философскую и литературнокритическую деятельность с переводами книг по естествознанию, философии, художественной литературе, а также с издательской и библиотечной работой. Можно без преувеличения сказать о большом «педагогическом» значении многочисленных переводов на русский язык философской, научной и научно-популярной литературы, знакомивших многочисленных читателей с новостями западной мысли. Анджей де Лазари справедливо относил Страхов к выдающимся эрудитам в истории русской культуры.
Философская и научная общественность 90-х годов Х1Х века довольно высоко оценила личные достоинства Страхова и его литературную деятельность. При избрании Страхова почетным членом одновременно с Л.Н. Толстым в популярное в то время московское Психологическое общество его выдающиеся черты личности следующим образом были охарактеризованы в записке московских психологов: «Человек разносторонне и широко образованный, мыслитель тонкий и глубокий, замечательный психолог и эстетик, Н.Н. Страхов представляет и как личность выдающиеся черты - стойкостью своих убеждений, тем, что он никогда не боялся идти против господствующих в науке и литературе течений, восставать против увлечений минуты и выступать в защиту тех крупных философских и литературных явлений, которые в данную минуту подвергались гонению и осмеянию. Как писатель,
Н.Н. Страхов отличается выдающимися достоинствами: тщательная литературная отделка его сочинений, ясность стиля, осторожность приговоров и спокойное логически-последовательное изложение - таковы выдающиеся качества его как литератора. Как философ, Н.Н. является оригинальным представителем особого миросозерцания, примыкающего к левой фракции геге- лианства, - миросозерцания, в котором он с замечательной своеобразностью и тонкостью логического анализа старается примирить начала современного научного реализма с идеалистическими принципами отвлеченной философии. Как политический мыслитель, Н.Н. всегда писал в духе и в защиту сла- вянофильства»1. К сожалению, такого рода оценки личности и творчества Страхова, данные специалистами, не получили закрепления и широкого распространения в последующие десятилетия.
Философская и литературная деятельность мыслителя является лишь видимой частью айсберга. Страхов находился в духовном «эпицентре» русской культуры 2-й пол. XIX века и его интеллектуальная деятельность, как и многих его современников, развертывалась в непосредственном личном общении, в дружеских спорах, вечерах, разного рода кружках, вторниках и средах. О внутреннем содержании этой стороны жизни мыслителя мы знаем немного, частично по воспоминаниям его самого и близко знавших его людей. Однако ясно, что такого рода общения сыграли, несомненно, значимую роль в его сорокалетней литературной деятельности. Систематические и длительные беседы Страхова с Ф.М. Достоевским, К.Н. Леонтьевым, Д.И. Менделеевым, Л.Н. Толстым, А.А. Фетом, В.С. Соловьевым, В.В. Розановым и другими известными современниками, а также активное участие в деятельности различных литературных кружков, несомненно, влияли на его мировоззрение.
В своих воспоминаниях о «вторниках» А.П. Милюкова Е.Н. Опочинин так описывает Н.Н. Страхова: «Тут уже есть несколько посетителей из числа постоянных гостей милюковских «вторников»: прислонившись спиной к печи, стоит маститый старец с серьезным и строгим лицом, обрамленным густой седой бородой, с зоркими, глубоко сидящими карими глазами. Это Николай Николаевич Страхов, известный философ и критик, биограф и панегирист Федора Михайловича Достоевского, автор только что вышедшей и уже запрещенной книги “Борьба с Западом”»[15].
В последние годы жизни Страхова происходило признание русским обществом его философского и литературного творчества, он приобретает уважение за свой интеллектуальный труд и даже последователей. По средам у него собирались друзья, обсуждая новости литературы, науки и философии. Известный русский художник И.Е. Репин в своих воспоминаниях о нем рассказал следующее: «Я познакомился с ним через Толстых, писал с него портрет и удостоился посещать его уютные вечера, на которых очень большою приманкою был В.С. Соловьев. Он тоже любил Н.Н. Страхова и имел к нему сердечное влечение; в беседах о литературе и науке они тепло сближались, имея много общих вопросов. Красиво был обставлен книгами в изящных переплетах кабинет Николая Николаевича. В нем же пили чай. Хозяин относился с большим вниманием к чаю: он имел дивный сорт чая и любовноумело его заваривал и наливал крепкий, густой, ароматный напиток; чай этот знали его друзья, и даже боявшиеся крепкого чая (сколько таких!) не могли оторваться от высокого стакана в серебряной подставке и выпивали весь до дна, помешивая ложечкой. Все тут было в меру и имело прелесть ангельской чистоты олимпийского нектара. Николай Николаевич счастливо сиял добрыми большими серыми глазами и был бесконечно доволен и гостями и собою. Все так детски причмокивали. А другой стакан пили только большие храбрецы, не боявшиеся бессонницы ... Этот чай развязывал языки» .
Два противоположных описания личности Страхова не случайно введены в контекст нашего «повествования». Приведенные выше фрагменты свидетельствуют о том, что современники по-разному описывали его внешность в зависимости от того, к каким областям творческой деятельности они принадлежали. Те, кто имел отношение к сфере интеллектуально-духовного творчества, неизменно отмечают яркость и незаурядность личности Страхова, выраженную во взгляде «зорких, глубоко сидящих карих глаз». В то же время те, кто имел отношение к художественной элите того времени, замечают лишь то, как «Николай Николаевич счастливо сиял добрыми большими серыми глазами и был бесконечно доволен и гостями и собою». Именно поэтому в первом случае Страхов воспринимался как яркая незаурядная лич- ность, во втором - скорее как «фон», отчего портрет кисти И.Е. Репина воспринимался хорошо знавшими Страхова людьми как «безликий и невыразительный». К этому следует добавить, что умение Страхова быть разным, контрастным только лишний раз говорит в пользу глубокого вчувствования в действительность и понимания противоречий времени и дает основания убедиться, что по своей сути он бы мыслителем переходного времени, характеризующегося разносторонностью и многозначностью.
Эти различающиеся между собой описания внешнего облика Страхова дополняет В.В. Розанов, отмечая, что «его постоянная ясность, доброта и мудрость клали спокойствие и на душу всех, с кем он сидел. Вместе - он никогда не был пассивен и вял, - и в живости его, без уторопленности, прекрасно отражался его высокий талант. Приглядываясь к нему, вспоминая его, думаю, что Страхов был талантлив редчайшею в России формою таланта ... которая у греков обозначалась словом ... благомудрие. Он именно был благомудром, и столь многим прытким тупицам в Петербурге он казался «недостаточно даровитым». Для меня его труды и личность сливаются в одно»[16]. Такое понимание Страхова становится более понятным в свете высказывания Ф. Шлегеля, который писал, что «философствовать означает совместно искать всеведения» . Действительно, постоянно вступая в диалог, Страхов пытался нарисовать будущую картину мира, предчувствуя появление всеведения.
Представляет несомненный интерес характеристика взглядов Страхова, данная Л. Герштейн. «Его настоящим занятием, - пишет она, - как он сам говорил, была «философия» и именно в этой отрасли знаний его талант проявился лучше всего. Толстой признавал мастерство Страхова, а популярность его работ в 90-х годах доказывает, что новое философское поколение с этим согласилось. У Страхова не было «системы» или таланта к синтезу; но он обладал невероятной способностью понимать другие системы, независимо от того, насколько они расходились с его собственными представлениями. Так, он понимал Фейербаха лучше, чем Чернышевский и Конта лучше, чем Тэн. Он очень ценил любое возможное участие в позитивистском движении, особенно то, которое могло проводить философски дуализм. В сущности, понимание позитивизма меньше связано с Контом и 60-ми годами XIX века, чем с Эрнстом Махом и началом двадцатого столетия. Отсюда, успех последних десяти лет его жизни отражает высокое качество и мастерство человека, который не только не отказывался уделять внимание веяниям своего времени, но и смотрел в будущее» . Именно эта связь прошлого, настоящее и будущего прослеживается во многих работах Страхова.
Процесс его внутреннего духовного развития и самообразования привел к обширным и глубоким сведениям из разных областей знания. Итогом многогранной деятельности Страхова явилось то, что в 90-е годы XIX века к нему приходит общественное признание. Получают широкое распространение его книги, он становится членом-корреспондентом Петербургской Академии наук, почетным членом Московского Психологического и Славянского обществ, награждается орденом Станислава первой степени, а также орденами Владимира 3-й степени и Анны 2-й степени и двумя Пушкинскими медалями. За многолетнюю службу Страхов имел чин действительного статского советника. Все это является наглядным свидетельством многогранной и неустанной деятельности Страхова в различных областях культуры.
В заключение следует признать, что личность и многогранная творческая деятельность Страхова, выразившаяся в многочисленных публикациях, являются главными его произведениями, таинственными и до конца не понятыми ни его современниками, ни последующими поколениями.
<< | >>
Источник: Антонов Е.А.. Антропоцентрическая              философия Н.Н. Страхова как мыслителя переходной эпохи: моногр. / Е.А. Антонов. - Белгород: Изд-во БелГУ,2007. - 168 с.. 2007

Еще по теме Социокультурные условия формирования Страхова как самобытного мыслителя:

  1. Антонов Е.А.. Антропоцентрическая              философия Н.Н. Страхова как мыслителя переходной эпохи: моногр. / Е.А. Антонов. - Белгород: Изд-во БелГУ,2007. - 168 с., 2007
  2. Специфика философской деятельности Страхова и самобытность его миропонимания
  3. Е. Н. Роготнева СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ОБРАЗОВАНИЯ в УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  4. ИНДИВИДУАЛЬНОЕ САМОСОЗНАНИЕ В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛЬНЫХ СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ ТРАНСФОРМАЦИЙ Н.С. Ильюшенко
  5. 6.2. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ В ФОРМИРОВАНИИ КЛАССИЧЕСКОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА
  6. Социально-психологические характеристики ментальности постсоветских поколений в условиях социокультурного кризиса
  7. Глава вторая. Социокультурные предпосылки формирования профессиональной культуры региона в XIII-середине XVI вв.
  8. ХАРАКТЕР И НАПРАВЛЕННОСТЬ ТРАНСФОРМАЦИИ СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ В УСЛОВИЯХ МОДЕРНИЗАЦИИ БЕЛОРУССКОГО ОБЩЕСТВА И.В. Лашук
  9. Глава 1. Становление Страхова как философа переходного периода в русской культуре XIX века
  10. Малявина Светлана Сергеевна, Мадонова Елена Сергеевна Формирование социокультурной компетентности младших школьников
  11. Образование как социокультурный феномен.
  12. Духовность личности как социокультурный феномен